Мистерии брянского леса

— Эй! — дрогнувшим голосом крикнул я — кто здесь? Внезапно, как по щучьему велению, сотнями замерцали приглушённые, зеленоватые огоньки вокруг меня, и в этой зелёной ауре мистического свечения стало немного лучше просматриваться пространство вокруг. Я сумел рассмотреть как лес покато уходит вниз, переходя в дремучий осинник. Серые необхватные стволы мигали прорезавшимися в коре большими, выразительными глазами, создавая тусклую изумрудную светомузыку. От деревьев на землю падали устрашающие, искривлённые тени, пропадающие в слепом мраке и вновь появляющиеся в моргающих вспышках. Зов умножился в громкое, пугающее многоголосье, которое очень напоминало то самое звуковое сопровождение, когда меня едва не погубило болото, и эта схожесть мигом отразилась во мне сигналом о небезопасности происходящего. Лес пел русальими переливами свою странную, чуждую для человека песнь, от которой стынут жилы и к обмершему сердцу примерзает кровь. Я уже хотел ринуться назад, к спасительному костру, который наверно уже почти потух, как невдалеке, из глубины леса появилось призрачное, голубое пятнышко. Это был обрамлённый тихим сиянием силуэт, напоминавший ветхого старика. Он был очень размытый и нечёткий, как будто его нарисовал несмышлённый ребёнок. Лишь пристально вглядевшись в водянистую фигуру существа, в нём угадывались человеческие черты. Какое-то подобие рубахи и штанов мантией окутывали его бесформенное тело, и с трудом вообще можно было рассмотреть какие-то конечности на его согнутой фигуре; голову покрывали прозрачные растрёпанные волосы, спутано топорщилась усатая борода. Он походил на бледное, дрожащее пламя угасающей свечи, одиноко оставленной кем-то в безлюдной промозглой темноте. Но больше всего меня подкупила неуловимая выразительность его физиономии. Лицо не было похоже на само себя в привычном смысле — были неровные круги пустых глазниц-провалов, была чёрточка носа, имелись полоски чуть нахмурившихся бровей, и наверно где-то затерявшийся в бороде наличиствовал и рот — но как ни парадоксально, этих деталей скудной мимики сполна хватало, что бы точно отразить одну единственную эмоцию, застывшую на его лице — это был испуг. Испуг и отчуждённость затравленного существа, которое затаилось в одном из последних пристанищ в глухом уголке обескровленных лесов, чью дикость давно освоили и обуздали люди, всё сильнее сжимая в кольцо окружения померкших в безвыходном отчаянии истинных хозяев лесной чащобы. Возможно, прямо сейчас, передо мной тлел немощной лучиной сам Леший, от которого осталось лишь призрачное напоминание, загнанный в угол фантом, готовый развеяться в прах, стоит только протереть глаза и проморгаться. Отчасти, наверное, так и должно быть. Всё самое потаённое и странное всегда в конечном итоге ускользает в манящую зачеловечную непостижимость, открывая только малую часть себя, приподнимая занавес, разделяющий воспринимаемые нами миры лишь на долю секунды, которой достаточно, что бы волнующе обжечься первородной сопричастностью с чем-то Иным. Хотя, казалось, что буквально не так давно, в обозримом прошлом даже по меркам моей жизни, Леший ещё был налит полнокровной силушкой и озорничал, а порой и злодействовал как хотел, и людям бывало приходилось от него спасаться. Но это происходило всё реже, и теперь ситуация поменялась наоборот. Лес потихоньку, из года в год подрубали, шрамами прокладывали сквозь его самое сердце асфальтированные трассы, что есть настоящее извращение; осушали, застраивали для своих угодий километры некогда заповедных участков, всё больше вытесняя из леса хоть какой-то намёк на неожиданную встречу и таинственное приключение — даже если ты этому распахнут всей душой. Но, хоть и с некоторой внешней опаской, не просто так явственно показался сейчас кто-то и вышел на контакт, значит не чувствовал от меня угрозы и чуждости в полной мере и понимал мои намерения. Более того, я был уверен, и знал на собственной шкуре, что при желании у леса всё ещё достаточно сил, что бы погубить неугодного, действуя внезапно, как партизан.

— Не бойся — прошептал я, подаваясь вперёд и протягивая руку — я не причиню вреда. Ни лесу, ни тебе… Испуганный лесной дух будто осклабился бессильным гневом, направленным куда-то внутрь самого себя — вероятно, застывшая гримаса говорила не о реакции на меня, а скорее была выражением некой хронической, утробной болезни, общей изувеченности внутреннего мира странной сущности. Обуянный голубым отсветом дух источался исполинским отчаянием, и казалось, словно он пытается попросить помощи. Он хотел что-то сказать — чёрточка рта беззвучно подёргивалась, и с каждым мгновением контуры его облика мреюще растворялись в стылом, ночном чернолесье.