Мистерии брянского леса

— Что… Что ты хочешь сказать? Я ничего не слышу! — затараторил я, медленно и осторожно подходя всё ближе к расплывающейся во все стороны кляксе, которая уже не походила на прозрачного старика, а была голографическим аморфным облаком, теряющим силу и исчезающим на глазах. Когда я приблизился вплотную, практически всё рассеялось, и лишь одна тускло сияющая порошинка осталась хаотично плавать во вновь окутавшей всё пространство непроницаемой черноте. Я подцепил её рукой и поднёс прямо к лицу, изумлённо рассматривая небывалую штуковину, которая невесомо повисла над ладонью. Частица света была похожа на одинокую звёздочку, которая нечаянно свалилась с края горизонта в угрюмую лесную глушь. Я поднял ладонь к небосводу, просачивающимся через сплетения ветвей мёртвыми бликами далёких светил, и, набрав в лёгкие как можно больше воздуха, с силой дунул на диковинку, всем своим естеством придавая энергии для её немыслимого полёта, давая свету начало безграничного путешествия в необозримую даль. Точка взлетела вверх, подгоняемая напором выдоха, и, цепляясь о сучья, затерялась в мерцающих звёздных россыпях. Что хотел сказать лес, воплотившийся в призрачном лешачьем обличии и отдавший часть своей метафизической плоти небу? Точно я этого знать не мог, но был уверен, что оттуда до меня пытались донести что-то очень важное. Но слишком огромна была пропасть между гранями миров, слишком прочна невидимая мембрана. Не хватало того, что могло уже наверняка вспороть пресную реальность, из раны которой хлынут более чёткие знаки запредельного измерения. Именно для этой цели в моём рюкзаке залегла томящаяся банка с красными мухоморами. Вернувшись к месту ночлега, я вновь пробовал заснуть, но сон никак не хотел приходить, и я проворочался в спальнике почти до самого рассвета. Костёр едко чадил дотлевающими в ворохе золы углями; в мертвенной, холодной тишине светлело небо, окаймлённое по краям чёрно-синими провалами уходящей за горизонт ночи, проколотой серебристыми рогами утреннего полумесяца. Лес застыл, закостенел — ни чуткого, крадущегося шороха, ни трелей птичьего перезвона; даже последние листья осыпались бесшумно, не пускаясь больше в золотистый вальс, теперь безжизненно падая в оглушающей, до одурения свербящей сознание тиши. Нагло затянувшиеся деньки тепла были больше не в силах сопротивляться ещё далёкой, но неотвратимо подступающей зиме, чьё эхо уже клекотало хрустальными колокольцами морозов, завьюженной позёмкой и ледяным, старушечьим дуновением, оставляющим узоры инея на замерзающих стёклах. Когда небо уже румяно зарделось выглядывающим из-за еловых макушек солнцем, отражающимся в бусинах студёной росы, я всё же придремал на короткое время. В полусне пригрезился поросший лишайником кот, который однажды выручил меня, уберёг от страшной смерти в змеином логове. Он легонько царапнул за голень, боднул свой сивой, шерстяной головой, и уселся подле спального мешка, пристально сверля меня своими прозорливыми, умными глазами, сочащимися нездешней мудростью. В его взгляде читалась не то просьба, не то какое-то требование или наставление — сложно было в точности уловить весь спектр выразительных облепиховых колобков, вынести единое заключение о природе его посыла, словно на меня взирал древний волхв или блаженный старец, сбежавший от людской суеты и много лет проживший в дремучем лесу. Я встрепенулся от мимолётного сна, протёр глаза и потянулся. Нужно было собираться в ещё довольно неблизкий путь, набрести на утонувший в глубоком мху старый, ещё царских времён тракт, который ведёт к деревням, а оттуда уже можно уехать домой, в город. День обещал быть погожим, возможно, последним согревающим в этом году. Снимая утеплившее на ночь тело термобельё, и упаковывая его обратно в рюкзак, я обратил внимание на нежно — розовые, игривые линии царапин от кошачьих коготков на икре, и сдержанно улыбнулся.