Мистерии брянского леса

— Точно! — вспомнил я — Новый год же на носу! Сейчас эти ублюдки напилят самых стройных молодых ёлочек, а потом заработают на болванах, от которых спрос на варварское убийство деревьев в канун праздника и рождается, жертвах идиотской традиции. Впрочем, этот «праздник» меня мало волновал. Всегда удивляла бессердечность подобных бизнесменов, с какой лёгкостью они уничтожали молодняк ради своей наживы. И не дрогнет рука у таких, не колыхнется внутри жалость к дереву, не проснётся стремление ценить и беречь природу. Никогда не проснётся. Им дай волю, они весь лес подчистую порубят и распродадут. Люди ли это вообще? Только облик людской, а по натуре своей истинно оборотни. Передразнивая мои мысли, ехидно взревели бензопилы, впились зубьями в тонкие основания, заплевались опилками. Со злобным бессилием, я попробовал тихонько прокрасться поближе, оценить ситуацию и хоть как-то навредить этим бездушным извергам. Об открытом выступлении с нелепыми нравоучениями, а тем более прямом нападении не могло идти и речи — это было бы слишком безрассудно и никакого успеха бы точно не принесло. Подступив ближе, я с досадой понял, что, в общем-то, насолить им ничем не получится. Крепкие взрослые мужчины в дутых куртках постоянно тёрлись у машин, грузили в фургон ёлочки и сосёнки в основном выше своего роста. Их хвойный запах вскоре смешается с праздничным ядовитым перегаром, поползёт по квартирам, по ноздрям оргазмирующих от телевизионной блевотины эстрадного мракобесия пьяных гостей. Увешают ёлку бездушными цацками, положат под неё китайскую безделушку для ребёнка. Вроде и радостно будет ёлке поначалу, да только чахнуть она вскоре начнёт, а потом, через недельку-другую скелет её предательски выкинут в проржавленный мусорный бак, где будут её ждать скелеты других таких же несчастных сородичей, кому «повезло» оказаться срубленным и попасть на этот шабаш ёлочного геноцида. Ещё один показательный момент, как ловко навязанная необходимость в хищническом потреблении затмевает способность хоть сколечко ценить то, что выходит за рамки собственного удовлетворения и комфорта. Снег усиливался, разгонялся ветрами, перерастал в полноценную, суровую метель. Притаившись, я беспомощно наблюдал за уничтожением деревьев. Браконьеры жадно носили туда-сюда пышные, зелёные охапки: ёлки срубали от мала до велика, исходили из расчёта вместительности фургона. Взгляд скользнул на грязную бежевую канистру у распахнутой дверцы иномарки, которой заправлялись бензопилы, и молнией внутри ожгла дерзкая, крамольная мысль. А что если рискнуть? Подгадать тот короткий момент, когда верзилы отлучатся за новой порцией добычи, ливануть в салон остатки горючего, чиркнуть спичкой… и бежать. Бежать стремглав, нестись как рысь, шмыгнуть в лес, в чащу, затеряться среди белой гущи. Не догонят же, проворства не хватит. Плюс эффект неожиданности заставит опешить мужиков, и секунды их мешкания упадут в копилку моей форы. Главное всё сделать правильно, безошибочно и чётко. А потом ищи-свищи. В полупрозрачной ёмкости проглядывалась полоска уровня жидкости — она была заполнена почти на половину, а это литра два точно в ней есть. Хватит, что бы нанести весьма ощутимый, а то и вовсе непоправимый ущерб дорогому заморскому джипу известной марки. Чуть пригнувшись, заметаемый снегом, я сидел в нерешительности. От одного прокручивания в голове этого действа ускорялся пульсовый счётчик, тело наливалось адреналиновым напряжением. В конце концов, дело благое — пусть знают гады, как лес наш губить! А сколько ведь ещё таких здесь в эти суматошные, предпраздничные дни будет заглядывать — изрядно редеет лес из года в год только от новогодней прихоти горожан, не беря даже во внимание другие, более серьёзные вырубки. Подгоняемый духом местных партизан, коллаборационистов и послевоенных «лесных братьев», верящий в помощь родного леса, впитавшего отзвуки былых войн, видевшего тысячи убитых, которых теперь бережно убаюкивал в сырой материнской колыбели, я протяжно выдохнул и изготовился, сжимая в перчатке новенький коробок спичек. Как только двое раздутых пуховиками тел сделали несколько шагов к груде поверженных деревцев, я резко рванул к машине. В четыре спринтерских прыжка, судорожно, но, не отдавая движения во власть панической нерасторопности, я схватил канистру. Нехотя слетела крышечка и упала в кристаллы свежевыпавшего снега. Я старался не смотреть на таскающих ёлки мужиков, сделать всё молниеносно и сконцентрировано, лишь обострив периферийное зрение на опасность, которая находилась буквально в шаговой доступности. Меня могли заметить, просто кинув взгляд в сторону машин, обернувшись, подняв голову — в любую секунду. Внутренности дорогого, белокожего салона усердно окропились святым горючим, дёргано чиркнула спичка… — Ээ, бля! Но было уже поздно окрикивать. Огонь шипяще пыхнул, как из драконьей пасти: зашкварчало, запузырилось всё внутри, вылизанное и дорогое. Я бы с удовольствием в подробностях насладился, как огонь уничтожает чьё-то самолюбование, но ноги, вздёрнувшись с места преступления, как пружины, уже лихо несли взбудораженный рассудок куда нибудь подальше отсюда.