Монстры и тени

*Сидя на полу в маленькой вонючей камере, где меня оставили, я рассматривал свои руки в тусклом свете факелов. В том месте, где были браслеты, кожа была светлее и казалась более тонкой — мне было страшно даже прикасаться к ней, я боялся, что проткну ёе пальцем. Глубокие шрамы-вмятины были там, где края браслетов врезались в кожу, они окольцовывали мои руки в двух местах. Я сжимал и разжимал пальцы, и в конце концов мне начало казаться, что они даже двигаются теперь иначе — так легко и свободно, так быстро.. Я не мог вспомнить, когда последний раз снимал каэну«тан, кажется, это было ещё в Тирраконе, а может позже — моя память зияет дырами, разъеденными тенью, и я уже ничего не могу сказать наверняка. В этой камере не было потолка — во всяком случае, я не мог его рассмотреть, пустота нависала надо мной, огромная толща камня, усеянная мелкими трещинами, а высоко над головой торчал факел, который обливал пол и стены грязно-оранжевым светом. Все стены были пропитаны запахом горького чёрного дыма, но это было к лучшему — большую часть времени этот дым убивал все остальные запахи, которые как будто колыхались в неподвижном воздухе и иногда бросались на меня из углов. Здесь было холодно, но не так холодно, чтобы начать выть от отчаяния. Выть мне не хотелось, скорее наоборот — меня охватило какое-то странное спокойствие, оглушающее и вязкое, и я плавал в нём, иногда закрывая глаза, иногда открывая их, чтобы снова посмотреть на свои свободные руки. Мне нравилась мысль об этой свободе. Мне нравилось осознавать её, и чувствовать, как она струится под кожей, как она бьётся в сердце, иногда поднимаясь лёгкими касаниями к расчерченному тенью лицу. Благодаря этой свободе я знал, что смогу отсюда выбраться, в любом случае смогу — если они не отпустят меня сами, я уйду отсюда сам, убью их всех и уйду. Но всё это не важно, потому что скорее всего Кершет и остальные всё равно раньше придут за мной — я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как я ушёл из лагеря, но наверняка ночь уже кончилась, а вернуться я должен был до утра, значит они уже поняли, что я во что-то вляпался. Плавая в волнах этого спокойствия, я многократно пересчитывал свои пальцы, считал звенья цепи, которой меня приковали к стене — за шею, повесив на меня тяжёлый металлический ошейник. Ошейник был мне велик и болтался, царапая ключицы, а цепь была довольно длинной, и я мог отползти от стены, наверное, на целый шаг. Я прислушивался к тому, как колышется внутри меня боль от ударов. Они и правда, избили меня не очень сильно, наверное, им просто хотелось размять ноги. Что-то было не так, и я никак не мог понять — что. Эта тишина внутри была похожа на ту мёртвую неподвижность, что иногда обрушивалась на Калаас за мгновение до бури. Но я не хотел об этом думать, это было бы слишком страшно и странно. Кто-то вошёл в мою камеру, когда я уже почти задремал, свесив голову на грудь. Яркий свет из распахнутой двери заставил меня дёрнуться, и вся боль, притаившаяся внутри, радостно взвыла. В дверях возник какой-то длинноволосый парень в тёмной мешковатой одежде и уже знакомая мне девка, которая пыталась спасти меня от избиения. Какое-то время они стояли, покачиваясь, потом двинулись вперёд — всё так же шатаясь — и только тогда я понял, что дело не в них. Покачивался и расплывался весь мир, его грани по краям приобретали знакомый красноватый оттенок. Страх догнал меня чуть позже, когда человек опустился передо мной на корточки, и посветил мне в лицо ещё одним факелом, который он нёс в руке. Если тень проснётся сейчас, когда на мне нет каэну» тан, я скорее всего умру. Скорее всего вместе со всеми этими людьми — что делало мою смерть не напрасной, и почти героической. Но сейчас меня почему-то не радовала эта мысль. — Имя, — сказал человек. Он держал факел так близко, что мог бы поджечь мне волосы, если б чуть шевельнул рукой. Я отполз от него подальше, прижался спиной к стене и понял, что дальше отступать некуда. Цепь весело позвякивала, и этот звон отдавался внутри меня тихим пением. Это тоже было страшно — как будто ты идёшь по неровной земле, неся в руках какую-то хрупкую вещь. Один неверный шаг, а ты упадёшь, а эта вещь, она… — Имя, — повторил я и улыбнулся. — Твоё имя, — сказал он. — Не помню. А ты наверное Тевра?… разобьётся. Человек с факелом врезал мне по лицу, тьма бросилась мне в глаза, и я зажмурился. — А это что за гадость? — когда я снова посмотрел на него, его перекошенная ухмылкой рожа была так близко, что я мог бы плюнуть ему в глаз. Он держал меня за волосы, рассматривал мои шрамы и кривился так, как будто видел что-то более омерзительное, чем своё лицо. — Слушай, хватит. — сказал девица и положила руку ему на плечо. — Если не расколется, будем пытать. Но надо попробовать по-хорошему. — Верно, — протянул он и отпустил меня. Встал, покачал головой из стороны в сторону, как будто разминая затёкшие плечи. — Ну что ж, начнём. Скажи мне, где прячутся твои дружки-ублюдки, и мы тебя отпустим. — Куда?— Что?— Отпустите — куда?Похоже, мой вопрос озадачил Тевру. Он нахмурился, почесал щетину на лице, после чего ухмыльнулся и плюнул себе под ноги. Моя камера и так была достаточно грязной, и мне захотелось пнуть его по колену, но я как будто оцепенел. Это был незнакомый страх — он не давал мне двигаться. Мешал дышать. Он камнем сидел в моей груди, невыносимо тяжёлый и холодный. Мне хотелось выблевать его на этот загаженный пол и просто уйти отсюда. Просто уйти отсюда. — Слушай, у нас тут вообще-то нормальный город. Мы не пытаем людей просто так, не занимаемся всякими зверствами. Хотя иногда очень хочется. Не давай нам повода, ладно?— Хорошо. — Ну так.. где они?— Я не знаю. Он снова опустился на пол возле меня, погладил по голове, прислонился лбом к моему лбу. — Слушай, я же вижу, что тебе страшно. Это нормально. В такой ситуации любой испугается. Но ты можешь всё это исправить. Ты убил трёх наших ребят. Это не шутка. Многие тут хотят порвать тебя на части за это. Они были хорошими ребятами, понимаешь? Не лезли никуда, в отличие от тебя. Просто защищали своё. Понимаешь?Я кивнул, хотя смысл его слов терялся во всплесках алого тумана, мерцающего в моей голове. Просыпайся… просыпайся. Ты позаботишься обо мне, я знаю. Так или иначе. Просыпайся. — Вот и хорошо. Но я предлагаю тебе сделку. Ты рассказываешь мне, где прячутся твои дружки, мы их ловим.. а тебя я тайком вывожу из города. Пока никто не видит. Сможешь начать всё заново, подальше от всего этого дерьма, и потом до смерти будешь вспоминать, из какой передряги выпутался. М? — Он доверительно улыбается мне, и его рот похож на разверзнувшуюся рану, полную мелких жёлтых камней. Теперь тень змеится и по его лицу тоже, как будто насмехаясь над его словами. Она заползает ему в глаза, выныривает из зрачков, тянется лентами по его лицу. Девка за его спиной тревожно вскрикивает, и Тевра неожиданно отскакивает от меня. Улыбка рассыпается на его лице, и облетает на пол хлопьями смеха. Пол и так ужасно грязный, а мне ещё сидеть во всём это дерьме неизвестно сколько времени. — Я не знаю. Я хотел бы вам помочь, правда, вы такие чудесные ребята, но я не знаю. Где они… где-то. Могут быть где угодно. Рассвет уже был?— Конечно. — Тевре снова удаётся взять себя в руки, он спокоен, и наверное теперь снова выглядит пугающе и величественно. Или как он там выглядел до того, как тень окончательно выбралась наружу? Я не помню. Но я его боялся, да, точно. — Ну значит они уже уехали. Я должен был вернуться до рассвета, понимаете? Если я не вернулся, значит меня скорее всего поймали. Девица что-то шепчет на ухо Тевре, я пытаюсь уловить её слова, но мир вокруг выворачивается наизнанку и двоится, один мир накладывается на другой, и они переплетаются в безумном танце. Безумно-красивом. Я ослеплён этой красотой, мне трудно слушать. Страх в моей груди рассыпается и с тихим шелестом выступает на коже белыми пятнами — такими же светлыми, как в том месте, где раньше были каэну«тан. — Где мои… браслеты?— Это твоё оружие? — усмехается Тевра. — Мы его забрали. Слишком опасная штука. — А мне их вернут? Если я скажу, где остальная банда?— Конечно. Но ты же только что сказал, что не знаешь?— Ну, я могу постараться вспомнить… есть несколько мест, куда.. мы уходим обычно. — Хорошо. Он снова садится возле меня, на этот раз чуть дальше. Его брови вскинуты вверх, он готов слушать. Я молча смотрю на него, мне интересно, как ещё поиздевается над ним тень, но она не трогает его. Лицо Тевры — это лицо обычного человека, в нём нет ничего особенного. Похоже, нос ему пару раз ломали, но это даже пошло ему на пользу — такая яркая особенность, которая сразу бросается в глаза. — Я хочу убедиться, что вы их не сломали. А потом всё будет как ты сказал. Я вам всё рассказываю, вы меня отпускаете. Идёт? — они молчат, покачиваясь на волнах красно-серого тумана, заполняющего комнату, — Эй, ну ладно вам, я же сижу на цепи, что я могу сделать?Тевра делает какой-то знак рукой и девица уходит. У неё взвинченная походка, каждый шаг — как рывок сквозь толщу злости. Мы с Теврой теперь вдвоём в камере, в одной его руке покачивается факел, другая спокойно лежит на колене. Он смотрит на меня, и я думаю — он понимает, что я вру? Ведь я понимаю, что он врёт мне, а если я что-то понимаю, значит это что-то убийственно-очевидное. Или, может быть, я вру лучше его. — Откуда ты? — неожиданно спрашивает он. Это неправильный вопрос. Нельзя задавать такие вопросы тем, кого собираешься пытать. Я не знаю, что ответить ему, и он хмыкает что-то неопределённое, снова плюёт себе под ноги. — Судя по всему, не сладко тебе пришлось в жизни. Ещё немного и мы станем лучшими друзьями. Неправильность его слов оглушает меня, выворачивает наизнанку мой разум. Он открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, и я бросаюсь к нему, чтобы заткнуть ему пасть, тень торжествующе воет внутри меня, её безмолвный голос поднимается волнами и заливает мне глаза. За миг до восторга что-то врезается мне в шею и я отлетаю назад, к стене. Стена бьёт меня в спину — холодная, твёрдая, она вгрызается в меня, впечатывается, втягивает в себя. Свет мигает и меркнет на какое-то время, пока камень и металл обнимают меня. Цепь. Ошейник. Я забыл про них, эта тяжесть на шее стала такой привычной. Всегда что-то есть — браслеты, или ошейник, что-то, что сдерживает..Тевра уже на ногах, факел в его руке погас, лицо изрезано тенями, изломанно, перекошено гримасой страха и ярости. Я пытаюсь сказать — я просто хотел, чтобы ты заткнулся, просто это невыносимо было слушать. С моих губ срывается только шипение и хрипы, как будто я разучился говорить. — … твою мать. Ну ты и… Кровь клокочет в горле — этот сладко-ржавый вкус, он заполняет мою голову, вгрызается в неё сотней острых осколков. Девица появляется в дверях, останавливается, изумлённо смотрит на нас. Тевра поворачивается к ней и снова делает какой-то знак рукой. Я скребу пальцами по полу. Девица отходит подальше и хмурится. — Киртан не отдал. Сказал и близко к нему не подносить эту херню. — Говорит она. — Это он верно сказал. — Он сказал, что мы не знаем, как это действует. — Тоже верно. — Сссс… — Пойдём отсюда. Пусть парень успокоится. Подумает. Ага?— Сссссс… Тевра подходит ко мне, совсем близко, я могу даже ухватить его за ногу, но камень и металл держат меня — они устроились у меня между рёбрами вместо страха, слиплись в дымный комок и скребутся. Тевра бьёт меня ботинком, наугад, куда попало — я почти успеваю закрыться руками, но часть боли достаётся моей голове и левому плечу. Это пожалуй самое честное, что он сегодня сделал, и наверное самое правильное. В глубоких тенях, изодравших его лицо, я вижу горячую ненависть, которая иссушает его глаза, делая их похожими на два мёртвых колодца. Он ненавидит меня за то, что я убил его подчинённых, но он был таким приветливым со мной. Он так хотел, чтобы я ему поверил. Наверное, потом он бы сам перерезал мне горло, но пока он держит себя в руках. Они уходят, я слышу грохот засовов на двери, один, потом ещё один. Шаги, проваливающиеся в тишину, непонятное эхо, которое, похоже, уже не имеет отношения к настоящему миру. Я хочу мой сон. Я хочу мой прекрасный сон — о том, как я вышел отсюда и вернулся обратно. Тень плещется в моей голове, окрашивая стены в цвета неприснившегося рассвета.»