Фандом: One Piece. Серия драбблов о людях, живущих на воде.
19 мин, 40 сек 14230
— Они самые, которые не сеют, а берут. Железные люди, северяне. Я толком на земле не жил, сбежал — думал, что не буду жить на море. А теперь… — Санджи обречённо отмахивается. — Судьба у меня, видно, такая — на воде родился, на воде и помру! — И, будто бы с каким-то облегчением, смеётся.
— Почему же сбежал-то? — Зефф недовольно хмурится: вообще-то он ни в коем разе не осуждает мальчишек, которые сбегают в море от семьи, сам когда-то таким был; но разве дело, когда этот мальчишка ещё в школу не ходил… — Ты был сопляк, когда я тебя на свою голову подобрал. Под стол пешком ходил! Лучше бы ты так там и оставался, щенок!
— Ни за что! — обозлённо вскидывается Санджи.
— Почему так? Говорят, джерма неплохо живут набегами и наёмничеством. Ты бешеный, ты бы там прижился.
— Да то. — Подросток угрюмо ёжится и рассеянно колупает край размокшей фальшбортной доски. — Понимаете, мой отец… наверное, он был мне не отец. Ну, по-настоящему. Он ведь грандлорд. У меня старшая сестра была и ещё три брата, двое так немного постарше моего. И мамы разные, только мы с сестрой от жён. Отцу был нужен наследник и лорд-капитан — что за Джерма, если у флота нет короля? Сестра тоже училась ездить верхом и сражаться, но она же всё равно не сын.
— Большая семья.
— Лорду-отцу не нравилось, что я на кухне часто бываю и редко говорю. Он как-то сказал маме: это же не мой сын, верно? Железная кровь тяжелее кипящего свинца.
— Получается, тебя прижили на стороне?
— Можно и так сказать. Он отослал меня к своему вассалу на Мергелев камень, где пески белые, когда мамы не стало. Я и сбежал на корабль, вот так.
Зефф рассеянно набивает трубку заново: если вдуматься, вполне обычная история, из разряда заурядных. И не особо что-то лично для него, ресторанщика, изменившая: как этот белобрысый кухаркин сын был непонятно чьим ребёнком, так им и остался.
— Да и в любом случае, — Санджи с каким-то облегчением встряхивает лохматой башкой, — мы как-то не поладили. С братьями дрались вечно на палках и спорили. С Йоном особенно. Лучше уж разойтись, чем собачиться, правду я говорю?
— Твоё право — решать. Но поимей в виду, — Зефф сурово тычет ему в плечо пальцем, — легче-то тебе жить не стало?
— Нет. — Санджи косится на хозяина. — Батя, а какая у тебя фамилия?
— А-а-а?!
— Я возьму твою, когда вырасту. — Санджи победно ухмыляется. — Или прозвище твоё! А что? Рэдфут Санджи — звучит!
Свободная рука, занесённая для привычного воспитательного подзатыльника, опускается и лохматит выгоревшие нестриженые лохмы.
— Балда ты, морская баклажанная душа!
Сли-и-ишком до-о-олгий…
Почему именно в такие дни на кухне так много мусора, посуды, разлитой воды?
На пороге комнаты у Санджи подкашиваются от тяжёлой усталости ноги и начинают ныть захолодевшие, изо дня в день тупо ноющие, раньше тела взрослеющие — из-за остывшей воды с дрянным мылом и нудной тяжёлой физической работы — руки: только сейчас до него доходит, как он умотался, как замёрз и как хочет спать.
Уже стаскивая штаны, он на мгновение замирает, глядя в светлеющий проём, а потом, кое-как замотавшись в простыню, подходит к порогу и гладит защербленный просмоленный косяк, отстранённо, больше по привычке морского жителя, чем по прихоти, вслушиваясь в то, как шумит, как мерно дышит и вздымает хребты ночное море — Санджи всё-таки по-настоящему морской человек, Санджи вырос на воде, Санджи не боится ни бешеных южных штормов, ни холодного северного ветра…
На косяке — начиная от трёх с половиной футов — щербинами темнеют длинные, коряво подписанные карандашом зарубки; оставлены они неравномерно, две или три подскакивают над предыдущими на несколько дюймов, а последняя рассекает дерево почти на уровне переносицы.
Санджи знает каждую цифру.
Санджи знает всё, что было сказано около этих отметок, наизусть.
1511 год, 13 год Э. П., 10 лет.
Первая метка. Зефф хмурится и даёт Санджи шуточный подзатыльник.
— Мелочь ты лягушачья! Зря я тебя кормлю, что ли?
— Старый хрыч! — обижается Санджи и тянется на босых носках. — Я большой. Посмотри! Я уже хорошо управляюсь с панировкой и курю!
Ещё один подзатыльник.
— Дурачьё! Тебе рано курить! Сигареты отобьют твоё чувство прекрасного.
— А вот и не отобьют, противный ты старикан!
1514 год, 16 год Э. П., 13 лет.
От другой — на три дюйма повело. Зефф только крякает, озадаченно вымеряя пальцами расстояние.
— Вот дылда! Ещё года два-три, и этот негодяй начнёт ухлёстывать за всеми смазливыми девками.
Санджи только хихикает, прикрыв ладонью разбитый рот.
— Ты опять подрался с клиентом, крокодил! — Зефф безжалостно дёргает его за ухо. — Удвоить порцию подзатыльников, которую ты получаешь?
— Он обозвал наш ресторан кабаком для пьяных рыбаков! — оправдывается Санджи, морщась от боли. — Как не побить?
Ухо обретает свободу.
— Иди промой дёсны ромашковым отваром, негодяй.
1518 год, 20 год Э. П., 17 лет.
Зефф чешет в затылке.
— Почему же сбежал-то? — Зефф недовольно хмурится: вообще-то он ни в коем разе не осуждает мальчишек, которые сбегают в море от семьи, сам когда-то таким был; но разве дело, когда этот мальчишка ещё в школу не ходил… — Ты был сопляк, когда я тебя на свою голову подобрал. Под стол пешком ходил! Лучше бы ты так там и оставался, щенок!
— Ни за что! — обозлённо вскидывается Санджи.
— Почему так? Говорят, джерма неплохо живут набегами и наёмничеством. Ты бешеный, ты бы там прижился.
— Да то. — Подросток угрюмо ёжится и рассеянно колупает край размокшей фальшбортной доски. — Понимаете, мой отец… наверное, он был мне не отец. Ну, по-настоящему. Он ведь грандлорд. У меня старшая сестра была и ещё три брата, двое так немного постарше моего. И мамы разные, только мы с сестрой от жён. Отцу был нужен наследник и лорд-капитан — что за Джерма, если у флота нет короля? Сестра тоже училась ездить верхом и сражаться, но она же всё равно не сын.
— Большая семья.
— Лорду-отцу не нравилось, что я на кухне часто бываю и редко говорю. Он как-то сказал маме: это же не мой сын, верно? Железная кровь тяжелее кипящего свинца.
— Получается, тебя прижили на стороне?
— Можно и так сказать. Он отослал меня к своему вассалу на Мергелев камень, где пески белые, когда мамы не стало. Я и сбежал на корабль, вот так.
Зефф рассеянно набивает трубку заново: если вдуматься, вполне обычная история, из разряда заурядных. И не особо что-то лично для него, ресторанщика, изменившая: как этот белобрысый кухаркин сын был непонятно чьим ребёнком, так им и остался.
— Да и в любом случае, — Санджи с каким-то облегчением встряхивает лохматой башкой, — мы как-то не поладили. С братьями дрались вечно на палках и спорили. С Йоном особенно. Лучше уж разойтись, чем собачиться, правду я говорю?
— Твоё право — решать. Но поимей в виду, — Зефф сурово тычет ему в плечо пальцем, — легче-то тебе жить не стало?
— Нет. — Санджи косится на хозяина. — Батя, а какая у тебя фамилия?
— А-а-а?!
— Я возьму твою, когда вырасту. — Санджи победно ухмыляется. — Или прозвище твоё! А что? Рэдфут Санджи — звучит!
Свободная рука, занесённая для привычного воспитательного подзатыльника, опускается и лохматит выгоревшие нестриженые лохмы.
— Балда ты, морская баклажанная душа!
V
Долгий день — поворот на Сандора Моряцкого.Сли-и-ишком до-о-олгий…
Почему именно в такие дни на кухне так много мусора, посуды, разлитой воды?
На пороге комнаты у Санджи подкашиваются от тяжёлой усталости ноги и начинают ныть захолодевшие, изо дня в день тупо ноющие, раньше тела взрослеющие — из-за остывшей воды с дрянным мылом и нудной тяжёлой физической работы — руки: только сейчас до него доходит, как он умотался, как замёрз и как хочет спать.
Уже стаскивая штаны, он на мгновение замирает, глядя в светлеющий проём, а потом, кое-как замотавшись в простыню, подходит к порогу и гладит защербленный просмоленный косяк, отстранённо, больше по привычке морского жителя, чем по прихоти, вслушиваясь в то, как шумит, как мерно дышит и вздымает хребты ночное море — Санджи всё-таки по-настоящему морской человек, Санджи вырос на воде, Санджи не боится ни бешеных южных штормов, ни холодного северного ветра…
На косяке — начиная от трёх с половиной футов — щербинами темнеют длинные, коряво подписанные карандашом зарубки; оставлены они неравномерно, две или три подскакивают над предыдущими на несколько дюймов, а последняя рассекает дерево почти на уровне переносицы.
Санджи знает каждую цифру.
Санджи знает всё, что было сказано около этих отметок, наизусть.
1511 год, 13 год Э. П., 10 лет.
Первая метка. Зефф хмурится и даёт Санджи шуточный подзатыльник.
— Мелочь ты лягушачья! Зря я тебя кормлю, что ли?
— Старый хрыч! — обижается Санджи и тянется на босых носках. — Я большой. Посмотри! Я уже хорошо управляюсь с панировкой и курю!
Ещё один подзатыльник.
— Дурачьё! Тебе рано курить! Сигареты отобьют твоё чувство прекрасного.
— А вот и не отобьют, противный ты старикан!
1514 год, 16 год Э. П., 13 лет.
От другой — на три дюйма повело. Зефф только крякает, озадаченно вымеряя пальцами расстояние.
— Вот дылда! Ещё года два-три, и этот негодяй начнёт ухлёстывать за всеми смазливыми девками.
Санджи только хихикает, прикрыв ладонью разбитый рот.
— Ты опять подрался с клиентом, крокодил! — Зефф безжалостно дёргает его за ухо. — Удвоить порцию подзатыльников, которую ты получаешь?
— Он обозвал наш ресторан кабаком для пьяных рыбаков! — оправдывается Санджи, морщась от боли. — Как не побить?
Ухо обретает свободу.
— Иди промой дёсны ромашковым отваром, негодяй.
1518 год, 20 год Э. П., 17 лет.
Зефф чешет в затылке.
Страница 5 из 6
