Мотыльки

Захрустела под знакомыми шагами сухая ломкая трава, полог поднялся, впустив ещё нескольких мотыльков и генерала Манрика, который к вечеру обычно утрачивал природную резкость движений и ходил медленно, поникнув от усталости. Дик вскочил, соблюдая накрепко вбитую в него за этот месяц субординацию. С него хватило двух или трёх разносов: острее, чем у Манрика, язык был только у Алвы.

— Сидите, Окделл, — велел генерал, сбросил перевязь со шпагой на свою койку и с явным наслаждением снял мундир, в котором днём было жарко, как в Закате.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовался Дик, как бы невзначай пододвигая к Манрику поднос с успевшим остыть ужином.

— Ничего особенного, эти идиоты ещё не вбили все рогатки в восточной части лагеря. Пригрозил повесить — вроде зашевелились… — Манрик помассировал виски, с недоумением уставился на кашу с мясом. — Не поверите, так устал, что вообще есть не хочется.

— Повесить? — задумался Дик, кусая перо. — Где? Тут же степь.

Глаза Манрика хитро заблестели:

— Ну а кто-то сразу не сообразил. И потом, повешение всегда можно заменить на расстрел, верно? Кстати, в степи иногда встречаются деревья…

Дик кивнул. К странному юмору генерала он ещё не привык. Манрик только ухмыльнулся, глядя на него, потом заинтересовался тетрадкой:

— Что, совсем не получается?

— Совсем, — вздохнул Дик, показывая ему ызаргов.

— Ну, хотя бы эти твари похожи.

Они улыбнулись, вспомнив злополучную карту, и замолчали. Дик смотрел на кишащих ызаргов и думал о том, что, оказывается, и с навозником можно сосуществовать мирно, особенно когда тот растерял часть своего гонора. Вероятно, его поразило, что за него заступился сам герцог Окделл, и теперь он выражал свою благодарность, стараясь быть повежливее. Впрочем, Дику было не до того, чтобы припоминать родословную: армия совершала длительный марш-бросок по степи, под палящим солнцем, и они с Манриком по вечерам едва доползали до своих коек. Впрочем, довольно часто генерал никак не мог обойтись без ехидных замечаний в адрес Дика.

Не прошло и недели с тех пор, как они вышли из Тронко, а Дик уже умудрился свалиться с солнечным ударом и пару дней ехал в лекарском обозе. За это время Алва даже не прислал никого справиться о его здоровье, тогда как Манрик душу вытряс из пожилого лекаря, требуя, чтобы тот сделал всё возможное для его порученца. И вскоре Дик стал испытывать к навязанному ему генералу смутное уважение. В конце концов он сообразил, что Манрик, несмотря на отвращение к военной службе, из кожи вон лезет, чтобы выполнять свои обязанности хорошо, и нельзя было винить его за то, что он требует этого и от Дика.

— Вы не видели сегодня Алву? — спросил Дик, чтобы нарушить тишину, прерываемую лишь биением мотыльков о стекло лампы.

Манрик покачал головой:

— Только издали. И хотел бы я знать, какого Леворукого мы бродим по степи уже месяц?

Дик вздохнул и отложил ызаргов. Алва казался безумным: он, ничуть не страдая от солнца, гарцевал впереди всей армии на Моро, распевая песни или беседуя со своими кэналлийцами и адуанами, и, казалось, чувствовал себя не на войне, а на увеселительной прогулке. Про вверенные ему войска он забыл вовсе. По вечерам в его палатке собирались те, кого с натяжкой можно было назвать его друзьями, но ни Дик, ни Манрик даже не думали о том, чтобы тоже заглянуть на огонёк. Дик уже почти перестал считать себя оруженосцем Алвы, а Манрик… наверное, слишком уставал к вечеру, следя, чтобы всё было в порядке. Или… Дикон тщательно гнал от себя непристойные мысли, но они возвращались снова и снова, шуршали по ночам травой за стенками палатки, таились в тенях.

Может ли так быть, что генерала одолевает посланное Леворуким искушение и он борется с ним день за днём? Не потому ли он так выматывается, присматривает за своими частями, по четыре раза проверяет, как устроился лагерь и как он защищён, — всё для того, чтобы не думать об Алве? Конечно, Алва для кого угодно может стать искушением, не зря эр Август говорил, что он не брезгует мужчинами. Вот генерал и старается его лишний раз не видеть, чтобы не поддаться соблазну! И помимо уважения Дик проникся ещё и жалостью. Мало того, что Манрика третирует родной отец, так он ещё и вынужден бороться с греховной склонностью!

— Я сегодня подумал, что вы, наверное, неправильно подходите к сочинению стихов, — вдруг заговорил Манрик, постукивая пальцами по столу. Стук раздражал, но Дик научился терпеть и эту привычку генерала, раз уж стерпел всё остальное. К тому же о поэзии он говорил всегда интересно и не раз помогал Дику советом.

— А как надо?

— Вы слишком разбрасываетесь, — объяснил Манрик. — Собираете в один сонет и розы, и слёзы, и прекрасные глаза… Поймите, необязательно так делать, чтобы передать читателю то, что вы хотите сказать. У Веннена в шестьдесят шестом сонете говорится про забытый на скамейке веер. Всего лишь веер, а за ним — история любви. С помощью одной детали можно поведать, что у вас на душе…