Мотыльки

— А я только что сказал вам, чтобы вы поменьше слушали других и учились соображать сами. Впрочем, разве сгорающий в пламени мотылёк не счастлив в последнюю секунду своей жизни? Если у вас есть мечта, Окделл, идите к ней, ничего не бойтесь и надейтесь, что сгорите быстро…

— Почему?

— Потому что за исполнение великой мечты обычно приходится платить великую цену…

Дик подумал о Талигойе. Позади него мотыльки в поисках смерти бились о стекло лампы, рядом напряжённо молчал Манрик, уставившись в проклятую щель в пологе.

— Я умру, если потребуется, — твёрдо сказал Дик.

И почему Алва никак не может поверить, что Люди Чести правы, почему он продолжает служить никчёмному королю? И никак его не убедить, разве станешь спорить с ветром?

Он даже не заметил, как Манрик положил руку ему на плечо. Дик хотел отстраниться, но потом передумал. Может быть, генералу тоже больно смотреть на полоску света из-за полога. Только он влюблён в Алву, а Дик ненавидит своего эра — впрочем, эти два чувства иногда бывают очень похожи… У кого же так говорилось, кажется, у Веннена?

Дик вздрогнул, замёрзнув стоять на ветру. Манрик чуть скривился.

— Простите, корнет, я забылся, — равнодушно сказал он, убирая руку. Дик ничего не ответил, неуверенно шагнул внутрь палатки, подошёл к столу, вытащил из-под карты свою тетрадку.

— Понятно, — пробормотал Манрик, задёрнул полог, в последний раз бросив взгляд на соседнюю палатку, и повалился на койку, закинув руки за голову.

— Что рифмуется со словом «мотылёк»? — спросил Дик не оборачиваясь. Он уже успел понять, что Манрик молча поощряет его стремление к сочинительству.

— «Восток», «клубок», «уберёг», «рывок», «ездок», «узелок», «котелок»…

— Хватит! — взмолился Дик, не зная, то ли смеяться, то ли сердиться. Генерал уже два раза обыгрывал его в рифмы, и он не хотел третьего. — При чём здесь котелок, я пишу сонет! Где вы видели сонет с котелком? Вы бы ещё «пенёк» сказали!

— А вас не прельщает слава Марио Барботты? — удивился Манрик. — Тогда пишите «далёк» и прозябайте в рамках классической поэзии, в которой не нашлось места грандиозному образу пня…

Дик искренне рассмеялся и принялся писать сонет. Он испортил два листа, прежде чем решил, что его творение достойно быть прочитанным вслух.

— Читайте, — велел Манрик, но глаз так и не открыл. Дик откашлялся:

— С весенним ветром пляшет мотылёк,

Чуть опьянев от запахов цветочных.

Огонь затих, нестрашен и далёк,

Чтоб с новой силой разгореться ночью.

Она придёт — огонь поборет тьму,

Взовьётся к небу, звёзды затмевая,

Сжигая всё. И не понять ему:

Мы так умрём — не вывезет кривая.

Как погасить его — и заодно

Унять толчки предательского пульса?

Он жжёт внутри отравленным вином,

Он ослабевших крылышек коснулся…

Мне в душу въелись отблески огня.

Ты не согреешь — так сожги меня.

Дик поднял голову и обнаружил, что Манрик закрыл лицо руками и мелко вздрагивает.

— О-о, бесподобно! — простонал генерал. — Не вывезет кривая! Знаете, лучше бы котелок, честное слово!

— Что вам не нравится? — насупился Дик. — Я написал так, как вижу!

Манрик, фыркая, поднялся с койки и, подсев к нему, отнял тетрадку.

— Кривая не вывезет! Так простонародье выражается, разве вы не знаете? Что вы вообще хотели сказать?

— Ну… что огню всё равно… он же огонь, — пробормотал Дик, ужасно расстроившись. Манрик опять нашёл к чему придраться!

— Почему мотылёк опьянел «чуть»? У вас оставался лишний слог? И где вы видели пьяных мотыльков? Зачем цветы, если дальше вы эту тему никак не развиваете? «Звёзды затмевая» — это избито и банально… Кто вас там жжёт? Пульс? Огонь? И с каких пор в вас огонь въедается, вы его со ржавчиной перепутали?

— Ну, знаете! — вскипел Дик. — Не нравится — пишите сами!

Вместо ответа Манрик подошёл к выходу, отогнул край полога и с минуту смотрел в темноту.

— Третье четверостишие оставьте, остальное переделайте, — сказал он и, потеряв к Дику всякий интерес, снова упал на койку. — Только не сегодня, сегодня уже спать пора.

Недовольный Дик послушно потушил лампу и, раздевшись, забрался под одеяло, но сон не шёл. Ну ладно, кривая — это в самом деле перебор, но вот остальное-то? Он ворочался с боку на бок, прикидывая и так и этак. Неподалёку, тихо переговариваясь, прошли сменившиеся караульные, потом заржала лошадь. Дик перевернулся снова.

— Корнет Окделл!

— Что такое? — подскочил Дик.

— Хватит там ворочаться! — велел Манрик. — Только спать не даёте. Не перестанете — встану и… и… научу плохому!

Дик приоткрыл рот: в его понимании «плохое» с сочинением стихов не вязалось.

— Чему — плохому? — осторожно спросил он. Мало ли что взбредёт Манрику в голову!

Генерал помолчал, видимо собираясь с мыслями.

— Может, вас действительно научить? — задумчиво произнёс он. — Или тогда придётся поутру прогуляться с вами подальше от лагеря?