Мотыльки

Дик хотел оскорбиться и нагрубить потомку предателя, но смог только пошевелить губами, а из его горла вырвался лишь невнятный сип.

— В семнадцать лет Эгмонт Окделл не был героем и кавалером ордена Талигойской Розы, — невозмутимо закончил Алва и повернулся к старику: — Мэтр Абдуллах, прошу вас.

Растерявшийся от оскорбления, которое обернулось похвалой, Дик ещё успел удивиться, что Алва возит с собой лекаря-мориска, а потом его одолела невыносимая слабость. Дика приподняли, старик ловко размотал повязки, стянувшие его грудь, и больше он ничего не помнил.

Дик был недоволен тем, что приходилось только лежать в палатке и выздоравливать. Большую часть безгранично свободного времени он спал, понемногу набираясь сил. Остальное же время он почти никогда не бывал один: Бонифаций счёл своим долгом развлекать его беседой. Хорошо хоть не говорил о том, что олларианство правильнее эсператизма, этого бы Дик не вынес.

Дику было до смерти интересно, что происходило после того, как он подставился под удар, спасая Манрика, и, когда епископ заглянул к нему очередной раз, он принялся его расспрашивать. Говорил Бонифаций многословно и вычурно, но, так как Дик задавал вопросы по несколько раз, в конце концов он сумел восстановить полную картину.

Напавшего на них бириссца Манрик застрелил, после чего подхватил бесчувственного Дика на лошадь и помчался искать лекарский обоз. А вернувшись, собрал своих людей и велел не щадить никого.

— Вырезал седунов подчистую, — говорил епископ, покачивая в руке флягу с булькающей в ней касерой. — Гнев — грех превеликий, а кровожадность тем паче. И Проэмперадор даже растерялся, пленных не добыв, окромя разве гайифцев наёмников да, стыдно сказать, одного нашего, предателя…

Позже, лёжа в темноте и жалея, что не может свернуться калачиком, Дик представлял то, что Бонифаций передал ему со слов свидетелей. Говорили, что после боя Манрик был сам на себя не похож, словно погас. Алва в свойственной ему манере возмущался его жестокостью, но Манрик, не дослушав, взял лошадь под уздцы и ушёл к лекарскому обозу. В палатку к Дику лекарь его не пустил, он несколько часов просидел возле входа, и к нему боялись подойти. Только Алве удалось заставить его пойти смыть грязь и кровь. Манрик пришёл в себя лишь тогда, когда лекарь сообщил, что жизнь герцога Окделла вне опасности.

— Савиньяк даже за рассудок его зело опасался, — гудел Бонифаций, а Дик вздрагивал, представляя себе сумасшедшего Манрика. Это было бы страшно, страшнее, чем его смерть. И почему бы не сойти с ума человеку, который обрёл счастье, а потом разом потерял?

Дик не боялся смерти — он боялся оставить тех, кого любил, пусть их и было немного. Слепая тьма, в виде которой он представлял конец своего существования, была его непримиримым врагом. Он задумался о том, что должен сделать, прежде чем умереть, и выходило, что многое: позаботиться о Надоре, выдать сестёр замуж за людей, которые не станут расхищать провинцию, да оставить наследника самому. Но как это всё сделать, он не понимал, растерявшись после рассказа Манрика в пещере и в каждом встречном подозревая врага, который только и ждёт, чтобы одурачить герцога Окделла.

— Ведаешь ли, чадо, почему во времена ереси абвениатской непобедимы были полки некоторые? — спросил епископ, прерывая его мысли, и сам себе ответил: — Потому что непобедимо войско, в котором воины друг друга возлюбили, хоть это и грех.

Дик хотел спросить, попадут ли они с Манриком после смерти в Закатное пламя, но передумал, вспомнив, что Бонифаций верит в Создателя неправильно.

— Так и не отходил от меня? — переспросил он вместо этого, не желая себе признаваться, что польщён.

— Всё он к тебе, чадо, рвался, да лекарь не пустил, — прогудел епископ Варасты, и Дик отвёл взгляд. Скоро вся армия будет знать про их связь, да и как это скрыть в те минуты, когда одному из них грозит опасность?

Помимо воли он обрадовался, когда генерал снова зашёл его навестить. Они едва перекинулись парой слов, а остальное время просто смотрели друг на друга. Манрик молчал, глядя на него из-под полуопущенных ресниц, — и Дику было спокойно в его присутствии и ни о чём не хотелось говорить.

— Почему ты молчишь? — не выдержал Дик во время третьего такого посещения.

— Я не знаю, что сказать, — ответил ему Манрик, и на его лице появилось какое-то беспомощное выражение. — Всё, что я ни скажу, будет неправдой.

— А что ты хочешь сказать?

Манрик уставился в пол и медленно заговорил:

— Поблагодарить тебя за спасение. Но это лицемерно, потому что ты едва не погиб из-за меня, и я не должен принимать как должное то, что ты со мной. Ещё я хочу спросить у тебя, как ты себя чувствуешь, но не могу, потому что всё случилось по моей вине.

Дик тоже помолчал; его мысли тащились медленно, как камни, влекомые водой по речному дну.

— Послушай, — начал он, — есть судьба и воля Создателя. Всё случилось так, как должно было случиться.

— Алва сразу сказал мне, что ты не умрёшь, — перебил его Манрик.

— И ты поверил?