Мотыльки

— Я… боялся худшего, думал, он просто пытается утешить, — признался генерал и взялся теребить пуговицу мундира. — Ты… простил меня?

— А в чём ты виноват? — терпеливо спросил Дик, который, вынырнув из тьмы, стал ещё немного мудрее, чем был прежде, и не знал, где предел его спокойствию. — Ты хочешь сказать, что Создатель покарает нас за то, что мы сделали?

Они посмотрели друг другу в глаза. Никто из них не знал оправдания гайифскому греху, но разговор об этом был в прошлом, и оба прекрасно это помнили.

— Мы просто сражались, — глухо сказал Манрик. — Ты был ранен. Всё. Так?

— Так, — подтвердил Дик.

Когда они поцеловались, осторожно и почти целомудренно, в глаза Дику попал солнечный луч из так и не зашитой прорехи в потолке палатки, и он с сожалением подумал, что это сумасшедшее жаркое лето, сделавшее его взрослым, подходит к концу.

Проходили дни, один за другим, армия готовилась к генеральному сражению, Дик валялся в палатке и читал труды по военному искусству и сонеты Веннена, пытаясь унять тревогу.

Бонифаций ворчал, что они обязательно проиграют, но был воодушевлён по-прежнему, и Дик с удивлением понял, что вполне сносно терпит епископа, который раньше его раздражал. Манрик забегал каждую свободную минуту, и Дик не хотел знать, что по этому поводу говорят люди, которые, понятное дело, всё замечают.

Когда армию окончательно охватил дикий восторг и все жадно ловили каждое слово Алвы, ничуть не думая о численном превосходстве врага, а Дик стал чувствовать себя получше, Манрик впервые после битвы за Барсовы Врата остался с ним на ночь. Он лежал рядом, даже не пытаясь ни прикоснуться, ни обнять, и заснул, вытянувшись в струнку, наверное, боялся потревожить рану.

Постепенно Дик уверился, что слова Алвы про орден ему не привиделись в бреду: за спасение Манрика его наградили и дали звание теньента.

Дик отказался бы от этих почестей, только бы точно знать, что с генералом больше ничего плохого не случится, но, к сожалению, не мог этого сделать. Он даже заподозрил Манрика в том, что тот покровительствует ему в продвижении по службе: Дика глубоко оскорбляло предположение, что звание своё он получил через постель.

— Ничего не знаю, — протестовал Манрик. — Это устав Талигойской армии: всякий, закрывший собой генерала, получает повышение в звании на один чин. А про орден догадался Алва, наверное, хотел тебя порадовать.

— Скоро конец войны? — спросил вместо ответа Дик и повернулся поудобнее. По вечерам он всегда, чтобы сосредоточиться, смотрел на огонёк лампы и однажды досмотрелся до того, что во сне увидел себя мотыльком и даже пытался махать руками, чтобы лететь.

— Неизвестно, у противника сто тысяч против наших десяти, — отозвался Манрик, безошибочно передвигая лампу на край стола, чтобы Дику не приходилось сильно изворачиваться. — Хочешь погулять?

Лекарь ещё не позволял Дику вставать с постели, да он бы и не смог, — всё ещё был слишком слаб, — но подышать свежим воздухом хотелось ужасно.

— А как я… — начал Дик и обомлел, услышав ответ.

На руках у Манрика было уютно, и совсем не хотелось думать о том, кто что скажет. Усталый за день лагерь не обратил на них никакого внимания. Караульные возле заграждений вытянулись по стойке смирно, но Дик видел их ошарашенные взгляды и посмеивался про себя. Что им какие-то простолюдины, что им весь мир, которому на них наплевать, если можно обнять человека, которому не безразлично, что с тобой будет?

Армия расположилась в предгорьях, и Дик крутил головой по сторонам, вдыхал чистый воздух с лёгким запахом дыма от костров, разглядывал возвышающиеся неподалёку горы и предзакатное небо, в котором изредка мелькали быстрые ласточки. Дул тёплый ветер, шевелил Дику отросшие разлохмаченные волосы.

— Тебе не тяжело? — тихо спросил он. Отец никогда не носил его на руках, или просто Дик этого не помнил, а теперь всё словно вставало на свои места.

— Немного, — признался Манрик. Дик уткнулся носом ему в шею возле воротника. Сейчас, когда они были одни, можно было позволить себе осторожную ласку. Над ним словно висело знание о предстоящем сражении и случайной пуле, и он, превозмогая боль, вцепился в Манрика.

— Тихо ты, рана едва закрылась, — пробормотал тот и вдруг как-то нехорошо застыл. Дик повернул голову и увидел, что из-за ближайшего холма выезжает Алва. В последний раз Дик видел своего эра, едва очнувшись, и сейчас тут же вспомнил об издевательских замечаниях и вечных насмешках. Манрик, видимо, подумал о том же самом, потому что непроизвольно отступил.

— Дивный вечер, не так ли, господа? — светским тоном заметил Алва, подъехав к ним.

— Верно, герцог, — ответил Манрик. — Вы, вероятно, тоже решили совершить прогулку, пользуясь прекрасной погодой?

Алва ослепительно улыбнулся:

— Разумеется, генерал. Завтра такой возможности уже не будет. Ричард, как вы себя чувствуете?