Мотыльки

— Спасибо, неплохо, монсеньор, — Дик не удержался и выделил последнее слово. Пусть Алва сам задумается, можно ли назвать монсеньором того, кто злостно пренебрегает своими обязанностями по отношению к оруженосцу. То, что эти обязанности существуют, Дик догадался сам, долгими вечерами лёжа без сна и думая обо всём на свете.

Алва окинул их странным взглядом и, ни слова не говоря, развернул Моро обратно.

— Странно, — пробормотал Дик, — он вроде бы в лагерь ехал…

Но чёрный конь уже скрылся из глаз.

Дик искренне полюбил слабый огонёк лампы, неизменно стоящей на столе. Раньше он не обращал на неё внимания, но потом понял, что свет оранжевого язычка пламени за стеклом придаёт всему, что рядом, странный облик, словно выхватывает из темноты самое важное. Наблюдать за этим было интересно, а густые тени немного пугали, но, когда Дик был не один, всё становилось хорошо.

Ночь перед боем встревоженно шуршала и скрипела, а здесь, за наглухо зашнурованным пологом, царило спокойствие и тишина. Пригашенный огонёк плясал в лампе. Дик лежал, привычно повернув голову, на составленных вместе койках и следил за тем, как Манрик раздевается, — не рисуясь, но всё же зная, что за ним наблюдают.

— Лео… я ведь стал совсем взрослым?

— Конечно.

Тёплые яркие отсветы скользили по обнажённой коже, очерчивая мускулы, — когда-нибудь Дик тоже станет таким же сильным и крепким, — рубашка с тихим шорохом опустилась на спинку стула и обвисла, опустив рукава, словно крылья.

— Бакраны раз в несколько лет меняют себе имя, верят, что люди, которыми они были раньше, умерли, и говорят о себе прошлых как о чужих.

— Так я ведь и вправду умер, — догадался Дик. — Это правильно?

— Придумать тебе новое имя?

— Как ты придумал себе новый герб?

— Герб для несуществующего рода — баловство от отчаяния. Всё равно не сбудется.

— Всё равно… — Дик зажмурился, под веками, как будто он уже однажды видел расписанный щит, всплыл гордый рыжий лев на синем фоне. — Львы правда любят только один раз?

— Путешественники, которых не съели, говорят, что да. Лебеди — те точно, но на дрикса я не похож, правда?

— Ты знаешь, на кого ты похож, — Дик фыркнул, приподнялся на локтях и едва не заскулил от неожиданной боли в груди.

— Предки считали, что с помощью денег можно добиться всего, и женились на гоганни, но из меня не вышло правнука Кабиохова, потому что я знаю, что они неправы. Когда я ждал, что скажет лекарь о твоей дальнейшей участи, то вдруг понял: ничто не сможет вернуть тебя, если ты умрёшь, и мне стало страшно. Тогда я окончательно счёл свою семью чужой. Они ещё не поняли своей неправоты, никто из них.

— А вот сейчас ты говоришь, как гоган.

Койка тихо скрипнула, прогибаясь под весом Манрика. Дик смотрел и не мог насмотреться: при дневном свете было одно, при свете крохотного огонька, почти в полумраке, — другое. Словно и не его любовник сейчас сидел перед ним на коленях, а кто-то другой, со скрытым тенью выражением глаз. Если бы Дик мог, он бы воспел в стихах тело, которое за два месяца успел изучить. Ему не хотелось пока притрагиваться, и он смотрел, жадно лаская взглядом плечи, ключицы, торчащие соски, впалый живот и ниже — тайное и беззащитное; снова вернулся к наполовину скрытому в тени лицу: ничем не примечательное, в минуты вдохновения оно словно преображалось, и в глазах сверкали искры, то колючие, то мягкие, — и почему никто, кроме Дика, не видит этой красоты?

А теперь эти глаза смеялись:

— Высокородный эорий, пользуясь своим превосходством, собирается обесчестить наглого выскочку и указать ему его место?

И Дик смеялся в ответ, забыв обо всём:

— Кажется, выскочка сам хочет быть обесчещенным как можно скорее?

Манрик сел на него верхом, подставляясь и раскрываясь. Словно бабочка, которая, таясь, показывала лишь неприглядную тёмную изнанку крылышек, а теперь отогрелась на солнышке, попробовала сладкого нектара и доверилась, распахнула крылья, давая полюбоваться ярким цветом и переплетением узоров, — захочешь прочитать, да заблудишься в тонких, словно пером выведенных линиях.

Дик был взрослым и умелым: знал, что делать, чтобы не причинить боли в первый раз, утешал, гладил, поддерживал под бёдра, пока гримаса боли не сошла со склонённого над ним лица, и долго не позволял себе податься вперёд, хотя в голове у него так и мутилось, так и хотелось скорее получить своё законное наслаждение и излиться в тесную горячую плоть. Манрик показал себя неплохим наездником; он не выдержал первым и, сдерживая стоны, забрызгал ему живот. Дик занемел в скрутившей всё тело судороге и последовал за ним.

Лампа погасла, они лежали, обнявшись, и слушали дыхание друг друга. Сил говорить у них не было; Дик боялся, что завтра погаснет весь мир, гнал от себя дурные мысли и, в конце концов, измученный ими, заснул.

Откуда-то издалека ветер нёс над предгорьями гневную и тоскливую песнь.

Утро перед боем они начали с идиотского спора и чуть не разругались.

— А я говорю тебе, что не летают! — возмущался Дик. — Этого быть не может!