Мотыльки

— Смотрите, барчук сейчас свалится, вон, весь зелёный, — произнёс рядом кто-то из солдат.

— И ничего я не свалюсь, — сказал Дик и пошатнулся. Солдаты засмеялись.

— Ма-алчать! — рявкнул на них Манрик, поддерживая его. — Ему плохо, а вы ржёте, как кони!

— И то верно, — заметил кто-то ещё. — Может, отнести барчука на травке полежать, авось полегче станет?

— Только пущай кашу держит крепче!

Дик сообразил, что мёртвой хваткой вцепился в несчастную миску.

— Не надо, я сам пойду, — сказал он и поковылял назад.

— Голова кружится? — спросил Манрик, догнав его и взяв под локоть.

— Слабость, — поморщился Дик. — Лекарь же ещё не разрешал вставать.

Дик был так голоден, что на ходу дрожащей рукой зачерпнул каши и едва не пронёс ложку мимо рта. После третьей ложки дело пошло на лад, а потом они уже добрались до палатки, и он смог присесть на койку.

После еды ему в самом деле стало легче, перестала кружиться голова, и он уже подумывал о том, чтобы прогуляться по лагерю, и останавливала его только мысль, что он может упасть на глазах у солдат.

— Лео, я хотел у тебя спросить вот о чём. Талиг может стать Талигойей, но для этого нужно, чтобы в стране всё было хорошо. Скажи, сейчас им правят справедливо?

Манрик задумался, постукивая своей ложкой по краю миски.

— Не всегда, Дикон. Его Величество старается, но…

— Не Его Величество, а кардинал и Ворон, — ядовито отозвался Дик. — Два крыла зла!

Манрик секунду смотрел на него, а потом расхохотался.

— Два крыла зла! — повторял он. — Создатель, хоть сейчас в стихи вставляй! Кто тебе подсказал это очаровательное выражение?

— Штанцлер, — признался Дик и насупился.

— Не думал, что кансилльер в душе поэт. Может, он сам виршами балуется в свободное от козней время? — задумался Манрик. — Впрочем, отец не станет выяснять такие мелочи… Так вот, про справедливость. У нас есть законы, они в большинстве своём соблюдаются, потому что никому не нужна разруха, волнения и прочее. Но на своей земле дворянин полноправный хозяин. Крестьяне, слуги и ремесленники работают, чтобы поддерживать дворянский быт в порядке и прокормиться самим. Обязанность дворян — заниматься вещами более общими и… как бы это сказать… охранять границы, заниматься искусством, заботиться о благе страны и прочее.

Дик внимательно слушал, только что сообразив, что он, герцог Окделл, понятия не имеет, кто и как управляет Надором. Он ещё даже не решил, как к этому относиться, — как к избавлению от проблемы или как к позору, — а Манрик уже говорил дальше:

— Разумеется, довольны не все. Всегда найдётся кто-то, кто будет думать, что под властью Дивина ему будет лучше. Но я считаю, что таких нужно убивать на месте, истреблять, как заразу. Потому что кто знает, что из этого может получиться…

— Когда вернусь в Надор, буду править справедливо! — пообещал Дик и только сейчас сообразил: — Так ты мне до сих пор не рассказал о сражении!

После рассказа, затянувшегося на добрые полтора часа (Дик требовал всё новых и новых подробностей, жалея, что сам не участвовал в битве), они отправились выбирать Манрику нового коня.

Всех лошадей, которые вчера потеряли хозяев, собрали у нескольких коновязей. Дик сразу заметил, что некоторые животные волнуются, а некоторые ни на что не обращают внимания, поэтому подходить не решился — мало ли что.

— Они переживают? — спросил он.

— Конечно, — ответил Манрик. — Вчера и людям было легко с ума сойти, а уж им-то…

И он медленно пошёл вдоль коновязей, всматриваясь в лошадей, а Дик привалился к перегородке, всё ещё мучась от слабости. Он услышал чужие шаги слишком поздно.

— Ричард? — спросили рядом, и он обернулся. Робер, подходя к нему, вытирал руки тряпкой — Дик понял, что он наверняка осматривал лошадей, как же могло быть иначе?

— Да?

— Можно с тобой поговорить?

— Пожалуйста, маркиз, — церемонно ответил Дик и покосился в сторону Манрика, но тот был так увлечён, осматривая печальную каурую полумориску, что не замечал ничего вокруг.

— Я хотел бы узнать… — начал Робер и запнулся. Ему помог крыс — выглянул из рукава, запищал, и он смог обдумать свои слова, пока сажал зверька на плечо.

Дик внимательно смотрел на друга своей семьи. Манрик говорил, что никому нельзя верить, но Робер сражался за великую Талигойю и не может быть опасен. Только вчера он стал ещё одним посвящённым в постыдную тайну Дика — не об этом ли теперь хочет спросить?

— … Хотел бы узнать, как теперь ты относишься к идее… гм… реставрации Раканов и великой Талигойи?

— Вы… ты предлагаешь мне убить Алву? — нетерпеливо спросил Дик. Манрик предупреждал, что рано или поздно от него этого потребуют, но убивать своего эра ему совсем не хотелось, и он даже не мог объяснить почему.

— Нет, что ты, Дикон! — воскликнул Робер и даже отшатнулся. — Ты же клялся ему!

— Тогда, может быть, ты хочешь, чтобы я помог тебе бежать? Или бежал с тобой?

— Создатель, нет же! Просто…

— Тогда никак не отношусь, — ответил Дик, удивился слетевшему с языка слову и только потом понял, что сказал правду.