Фандом: Отблески Этерны. Одно маленькое недоразумение может изменить всё.
344 мин, 52 сек 21432
Утро они встретили, лёжа под одеялами втроём. Дик сонно потягивался, прислушиваясь к звукам бакранского жилища. Алва и Манрик, судя по ровному дыханию, всё ещё спали. Внезапно раздались уверенные шаги, сопровождаемые звоном шпор, и бодрый голос Савиньяка:
— Росио, вставай! У меня есть вино, и…
Занавеска отлетела в сторону и явила взору Дика эра Эмиля. Тот окинул взглядом всю сцену, оборвал себя на полуслове, вытаращил глаза и открыл рот.
Алва приподнял голову и дурным со сна голосом проворчал:
— Милле, не ори…
— Ну, Росио! — задохнулся тот, развернулся на каблуках и ушёл.
— Создатель! — простонал Дик, подскакивая. — Моя репутация!
— Раньше надо было думать, — глухо отозвался Манрик, лежащий с другой стороны от Алвы. — Месяца этак два назад… Леворукий, который час?
— Около девяти, — ответил Алва, сбрасывая с себя одеяло. — Что вы застыли, юноша, опасаетесь, что Эмиль что-то не то подумал?
— Я… Э… — Дик впервые за месяц потерял вновь приобретённое красноречие. — Я сейчас пойду и скажу ему, что он подумал совершенно не то!
Алва и Манрик засмеялись одновременно.
— Ричард, оставьте, — попросил маршал, зевая и зачёсывая встрёпанные волосы пятернёй. — Разве вам не льстит проснуться в постели Проэмперадора? Хотя нет, разумеется, я по своей душевной подлости и неспособности жить, не творя зла, вероломно затащил сюда вас с генералом и надругался над обоими одновременно…
Дик попытался подумать логически и не смог: воображение рисовало весьма некуртуазные картины.
— Нет, подождите, как это — вы нас? Вас на нас не хватит! Вот если мы вас, да ещё и одновременно… Ой.
— Вам виднее, — с насмешкой ответил Алва, в то время как Манрик прожигал Дика яростным взглядом. — Раз уж вы пристрастились к гайифской любви… я-то никогда не питал к ней склонности…
— Вы серьёзно нас не осуждаете? — буркнул Дик.
— Осуждать? — Алва пожал плечами. — Моё дело война — или кара, что одно и то же…
Дик закусил губу, разом напрягшись. Если Алва говорит о наказании, не значит ли это, что он спускает им их связь только до поры до времени, а по возвращении в столицу всё встанет на свои места и они в самом деле будут наказаны? Манрик тоже смотрел на Алву насторожённо, и он рассмеялся, запрокинув голову.
— О Чужой! Я совсем не то хотел сказать, а вы, юноша, всегда всё понимаете превратно. Что ж, я полагаю, хватит пикантных разговоров, предлагаю отправиться завтракать.
Дик оглядел разворошённые шкуры и, стараясь скрыть горестный вид, отвернулся к стене. Только сейчас он понял, что война окончена, армия возвращается в столицу, а это значит, что больше не будет пробуждения рядом, придётся прятаться, скрываться, а возможно, и вовсе прекратить ужасный, но такой сладкий грех.
После завтрака Дик вышел во двор и сразу же наткнулся на лежащего в тенёчке рыжего козла. Он обнял его, несмотря на то, что это могли увидеть: ведь козёл вчера спас их от выходца, и Дик не мог вспомнить случившееся без содрогания. Наверное, ему не снились кошмары только потому, что рядом спал Алва, а это означало, что они защищены хотя бы на время, ведь маршал никого и ничего не боялся.
— Хотел бы я так же… — пробормотал Дик.
— Хотел бы чего? — переспросил подошедший Манрик и присел рядом, у стены.
— Ничего не бояться…
— Ну и глупо.
— Почему? Это здорово, — возразил Дик.
— Я подозреваю, что есть вещи, которых боится даже Алва, и, если ты думаешь, что страх проходит с возрастом, ты ошибаешься, — ответил ему Манрик и в свою очередь потрепал довольного козла за ухом.
Дик попытался представить, чего же боится Алва, и не смог.
— Лео, я хотел спросить у тебя… — начал он, глядя на драное козлиное ухо с прицепившимся репейником. — Ты по-прежнему… ну… хочешь Алву?
— Ты ревнуешь?
— Глупый вопрос, — пожал плечами Дик. — Конечно, да.
Он присел рядом с козлом на корточки и уткнулся подбородком в колени.
— Откуда я знаю, может быть, ты со мной только потому, что он для тебя недостижим. А однажды я перестану тебя устраивать… я ведь не он! И что же мне тогда делать?
Манрик рядом тяжело вздохнул, но Дик по-прежнему не смотрел на него.
— Дикон, я не меньше тебя боюсь остаться один. Одиночество в семнадцать лет — вещь преходящая. Одиночество в тридцать с лишним способно убить тебя твоими собственными руками. И потому я не могу выразить словами, как рад, что ты со мной. Какое это счастье — знать, что хоть кто-то не издевается надо мной за глаза… и никогда не будет, я надеюсь…
Дик взглянул на него, прищурился.
— Не буду, — пообещал он. — Ты хороший, почему этого никто не видит?
— Дидерих сказал, что видит только тот, кто умеет смотреть, — ответил Манрик, отнимая у козла рукав своей рубашки. — Впрочем, на что во мне смотреть?
— Ты скромен до ужаса… — проворчал Дик. — Ты красивый, добрый, умный, галантный… ты что смеёшься?
— А ты наивный. Боишься, что брошу тебя ради Алвы…
— А разве ты… — Дик закусил губу. — Я спрошу во второй раз: если бы он предложил тебе, ты бы согласился? Что ты ответишь теперь?
Манрик покачал головой и понизил голос:
— Росио, вставай! У меня есть вино, и…
Занавеска отлетела в сторону и явила взору Дика эра Эмиля. Тот окинул взглядом всю сцену, оборвал себя на полуслове, вытаращил глаза и открыл рот.
Алва приподнял голову и дурным со сна голосом проворчал:
— Милле, не ори…
— Ну, Росио! — задохнулся тот, развернулся на каблуках и ушёл.
— Создатель! — простонал Дик, подскакивая. — Моя репутация!
— Раньше надо было думать, — глухо отозвался Манрик, лежащий с другой стороны от Алвы. — Месяца этак два назад… Леворукий, который час?
— Около девяти, — ответил Алва, сбрасывая с себя одеяло. — Что вы застыли, юноша, опасаетесь, что Эмиль что-то не то подумал?
— Я… Э… — Дик впервые за месяц потерял вновь приобретённое красноречие. — Я сейчас пойду и скажу ему, что он подумал совершенно не то!
Алва и Манрик засмеялись одновременно.
— Ричард, оставьте, — попросил маршал, зевая и зачёсывая встрёпанные волосы пятернёй. — Разве вам не льстит проснуться в постели Проэмперадора? Хотя нет, разумеется, я по своей душевной подлости и неспособности жить, не творя зла, вероломно затащил сюда вас с генералом и надругался над обоими одновременно…
Дик попытался подумать логически и не смог: воображение рисовало весьма некуртуазные картины.
— Нет, подождите, как это — вы нас? Вас на нас не хватит! Вот если мы вас, да ещё и одновременно… Ой.
— Вам виднее, — с насмешкой ответил Алва, в то время как Манрик прожигал Дика яростным взглядом. — Раз уж вы пристрастились к гайифской любви… я-то никогда не питал к ней склонности…
— Вы серьёзно нас не осуждаете? — буркнул Дик.
— Осуждать? — Алва пожал плечами. — Моё дело война — или кара, что одно и то же…
Дик закусил губу, разом напрягшись. Если Алва говорит о наказании, не значит ли это, что он спускает им их связь только до поры до времени, а по возвращении в столицу всё встанет на свои места и они в самом деле будут наказаны? Манрик тоже смотрел на Алву насторожённо, и он рассмеялся, запрокинув голову.
— О Чужой! Я совсем не то хотел сказать, а вы, юноша, всегда всё понимаете превратно. Что ж, я полагаю, хватит пикантных разговоров, предлагаю отправиться завтракать.
Дик оглядел разворошённые шкуры и, стараясь скрыть горестный вид, отвернулся к стене. Только сейчас он понял, что война окончена, армия возвращается в столицу, а это значит, что больше не будет пробуждения рядом, придётся прятаться, скрываться, а возможно, и вовсе прекратить ужасный, но такой сладкий грех.
После завтрака Дик вышел во двор и сразу же наткнулся на лежащего в тенёчке рыжего козла. Он обнял его, несмотря на то, что это могли увидеть: ведь козёл вчера спас их от выходца, и Дик не мог вспомнить случившееся без содрогания. Наверное, ему не снились кошмары только потому, что рядом спал Алва, а это означало, что они защищены хотя бы на время, ведь маршал никого и ничего не боялся.
— Хотел бы я так же… — пробормотал Дик.
— Хотел бы чего? — переспросил подошедший Манрик и присел рядом, у стены.
— Ничего не бояться…
— Ну и глупо.
— Почему? Это здорово, — возразил Дик.
— Я подозреваю, что есть вещи, которых боится даже Алва, и, если ты думаешь, что страх проходит с возрастом, ты ошибаешься, — ответил ему Манрик и в свою очередь потрепал довольного козла за ухом.
Дик попытался представить, чего же боится Алва, и не смог.
— Лео, я хотел спросить у тебя… — начал он, глядя на драное козлиное ухо с прицепившимся репейником. — Ты по-прежнему… ну… хочешь Алву?
— Ты ревнуешь?
— Глупый вопрос, — пожал плечами Дик. — Конечно, да.
Он присел рядом с козлом на корточки и уткнулся подбородком в колени.
— Откуда я знаю, может быть, ты со мной только потому, что он для тебя недостижим. А однажды я перестану тебя устраивать… я ведь не он! И что же мне тогда делать?
Манрик рядом тяжело вздохнул, но Дик по-прежнему не смотрел на него.
— Дикон, я не меньше тебя боюсь остаться один. Одиночество в семнадцать лет — вещь преходящая. Одиночество в тридцать с лишним способно убить тебя твоими собственными руками. И потому я не могу выразить словами, как рад, что ты со мной. Какое это счастье — знать, что хоть кто-то не издевается надо мной за глаза… и никогда не будет, я надеюсь…
Дик взглянул на него, прищурился.
— Не буду, — пообещал он. — Ты хороший, почему этого никто не видит?
— Дидерих сказал, что видит только тот, кто умеет смотреть, — ответил Манрик, отнимая у козла рукав своей рубашки. — Впрочем, на что во мне смотреть?
— Ты скромен до ужаса… — проворчал Дик. — Ты красивый, добрый, умный, галантный… ты что смеёшься?
— А ты наивный. Боишься, что брошу тебя ради Алвы…
— А разве ты… — Дик закусил губу. — Я спрошу во второй раз: если бы он предложил тебе, ты бы согласился? Что ты ответишь теперь?
Манрик покачал головой и понизил голос:
Страница 52 из 93
