Мотыльки

— Ты всё перепутал. Влечение к нему — потому что он сильный. А что нужно делать, когда встречаешь кого-то, кто во много раз сильнее тебя?

— Сражаться? — предположил Дик, внимательно следя за мыслью. Манрик щёлкнул его по носу:

— И проиграть ещё до начала?

— Бежать? Но это выход для трусов!

— А если этот кто-то не несёт явной угрозы?

Дик молчал, переваривая внезапно пришедшую на ум догадку.

— Подчиниться?

— Да. Я описал тебе весь высший свет, и не только его. Кто-то боится Алвы и не связывается с ним, кто-то боится и пытается размахивать шпагой, кто-то готов на всё, чтобы стать ему хотя бы приятелем. То, что я готов… да, будем называть вещи своими именами, — то, что я готов лечь под него, не имеет никакого отношения к любви или чему-то такому. Это подчинение, желание, чтобы он защитил от других и не тронул сам.

Дик задумался, вытащил у козла из уха репейник и стал мять его в руках, чувствуя, как колючки щекочут ему ладонь.

— Ты полагаешь, Алва может нас защитить? Нас всех?

— У меня нет доказательств, но я уверен, что да. Нас всех. Что бы он ни говорил. Я ведь уже учил тебя не верить словам.

— Хорошо, — медленно сказал Дик, раздавливая репейник в пальцах. — Это я понял.

— Однако ты не уверен во мне, — прищурился Манрик, — и ты прав.

— Хочешь сказать, что соблазнил меня только потому, что в армии нет дам?

Манрик поднял глаза к серо-голубому небу, затянутому лёгкими облаками.

— Я соблазнил тебя не потому, что хотел испортить. Сначала хотел избавить от твоего милого ханжества, которое со временем причинило бы тебе кучу хлопот.

— А потом вошёл во вкус, — не сдержался Дик.

Манрик усмехнулся.

— Ну как же тут не войти… Ты был такой… взъерошенный. Вроде злобная птица, а на деле воробушек, любой кошке на один укус, — говорил он, не сводя глаз с рук Дика, которые мяли, теребили несчастную колючку. — И всё тебе в новинку, и в то же время пытаешься жить так, как тебе сказали, и удивляешься, что не получается… Тебя интересно учить, — вдруг перебил он сам себя. — Как будто учишься вместе с тобой — фехтовать, ездить верхом, сопоставлять факты…

— А дальше? — шёпотом спросил Дик, заворожённый открывшейся перед ним картиной прошлого.

— А что дальше? Да ничего, — усмехнулся Манрик. — Когда я заметил, что попался, было поздно что-то менять. Ты меня приручил — и сам не понял, как. Знаешь, когда это случилось?

Дик помотал головой.

— Когда сказал, что тебе не всё равно. Помнишь, я велел передать Алве моё прошение об отставке, а ты решил, что это предсмертная записка? В ту минуту я понял, что, раз есть хоть один человек, которому я не безразличен, нужно жить.

У Дика комок стоял в горле; он не мог представить себе страдания, которые должны были выпасть на долю человека, чтобы он добровольно отказался от жизни.

— А до этого меня останавливало только то, что я знал: если я это сделаю, обязательно найдётся кто-то, кто скажет: «А, ну это же Манрик, так ему и надо». И я жил назло. И тебя соблазнил назло тому, что вбили тебе в голову.

Дик помолчал, не отрывая от него взгляда.

— Поэтому ты… — начал он, сглотнул и заговорил снова: — Поэтому ты заботился обо мне? Орал на меня, отчитывал, но заботился?

Манрик потёр глаза обеими руками, и снова Дик отметил это невольное подражание Алве.

— Ты ничего не знал и не умел. Сейчас тоже не слишком много знаешь, не обольщайся. Я делал из тебя то, что хотел, — да, это тешило моё самолюбие. Припомни, разве в первый раз ты бросался на меня с воплем «Возьми меня поскорее»? Нет, ты понятия не имел, что такое вообще бывает. И выбора я тебе тогда не оставил, можешь меня за это осуждать, можешь… — и он махнул рукой.

— Не буду осуждать, — хрипло сказал Дик. — Если бы не ты… я бы никогда не сделал первого шага. Я бы никогда не валялся с тобой в траве, ты бы никогда не нашёл меня в той пещере, чтобы объяснить, где я ошибался. И никогда бы я не закрыл тебя собой — я об этом не жалею…

— Спасибо за это, — ответил ему Манрик и поднялся, напоследок погладив козла ещё раз. — Но ты и сам понимаешь, что наше будущее под большим вопросом…

— Почему? — наигранно удивился Дик, пряча тревогу. — Я же всё ещё твой порученец? Кто сказал, что герцог Окделл не может сделать военную карьеру? А жить в казармах мне не запрещено, как и ночевать в твоём доме… Мало ли какое поручение ты мне дашь среди ночи?

— Если, конечно, при ближайшем рассмотрении ты захочешь у меня ночевать…

— А что такого? Ты полагаешь, розовые шторы оскорбят мой вкус?

Манрик поморщился.

— Дело не в шторах, хотя я и сам их с трудом переношу. Дело в том, что, если хоть что-то станет известно моему отцу и братьям, нам не поздоровится.

— А что они могут тебе сделать? — вдруг сообразил Дик. — Чего ты так боишься? Думаешь, они убьют тебя за связь с порученцем?