Мотыльки

Тело Дика извивалось, послушное горячке долгожданного соития, а сам он был мыслями где-то далеко; он смотрел в тёмно-сизое небо и думал о том, как же получилось, что это лето так изменило его, почему он отдаётся с такой охотой, забыв обо всём, и как могут бесхитростные ласки возносить его на вершину блаженства. Нет ли в этом чего-то недоступного его пониманию? Прежний Ричард Окделл с ужасом и отвращением отвернулся бы от нынешнего, а нынешнему было всё равно, как только что появившейся на свет бабочке был безразличен пустой и бесполезный кокон. Прежний Окделл умер, а нынешний… был ли он закономерным продолжением прошлого или родился неведомо как — из степной жары, из грубоватой заботы, из подражаний Веннену, из яркого огонька лампы?

Дик жалобно застонал, упёрся в землю пятками и чуть приподнялся, чтобы раз за разом подаваться навстречу сильным толчкам и глубже принимать в себя чужую плоть. Теперь он умел такое, что не снилось никому из окружавших его до поездки в столицу; он умел доставлять удовольствие себе и другому, и сейчас, когда на склон горы медленно опускался ночной туман, сверху сверкали холодные крупные звёзды, а Дик лежал под мужчиной, подчиняясь и отдаваясь, он решил, что ему не в чем себя упрекнуть. Алва был прав. В грехах — своя прелесть.

Дик потянулся всем телом, далеко закинув за голову сцепленные руки, а Манрик сидел рядом и смотрел на него.

— Одевайся, — лениво сказал он, — простудишься, весь взмок.

Дик, который пару минут назад умолял всунуть ему поглубже, а потом со стонами дёргался, изливаясь себе на живот, устыдился своей распущенности и поспешил надеть бельё и штаны. Манрик подал ему рубашку, не упустив случая ещё раз притянуть его к себе и поцеловать.

— М-м-м, — сладко вздохнул Дик. — Представляешь, а эти десять тысяч человек, которые каждый день гогочут за твоей спиной, и не знают, что ты такой ласковый. А если б знали, то подавились бы. И так им и надо!

Манрик только хмыкнул, не спеша одеваясь сам.

— Посидим ещё немножко? — предложил Дик.

— Только если чуть-чуть, — строго сказал Манрик. — Дело к осени, нечего ночью на земле сидеть.

— Сам меня только что валял так, что будь здоров… — проворчал Дик. — Иногда ты такой правильный, что я думаю, нет ли в тебе бергерской крови…

— Нет, будь спокоен. Хотя стой, прапрабабушка…

Дик со смехом подлез ему под руку и прижался потеснее, чтобы было тепло. Вместе они смотрели на звёзды и в темноту внизу, под склоном.

— Тебе никогда не казалось, что ты один на свете? — шёпотом спросил Дик.

— Казалось, и чаще, чем нужно.

— Да нет, я не про это. Вот представь, что там, внизу, никого нет. Никакая армия там не ночует, и бакраны тоже не живут. И по всей земле только горы, леса и моря — без людей. Совсем. И только мы с тобой сидим на этом склоне и смотрим в ночь.

— Унылая картина, — заметил Манрик. — Так мы с тобой скоро пропадём — одни, без оружия и еды… А если говорить честно, я тебя прекрасно понял. Если рассматривать наше теперешнее положение как аллегорию…

— Которая есть у Веннена, — вставил Дик менторским тоном.

— Хм… а, да, есть, тридцать седьмой сонет. Так вот, если рассматривать…

— Тридцать восьмой, я лучше помню!

— Придём — проверим. Если рассматривать… Вот Чужой, а что я хотел сказать?!

— Что понимаешь меня и что нам никто не нужен, потому что влюблённым никто не нужен?

Дик тут же проклял свой длинный язык. Влюблённые, сказал тоже! Раньше они с Манриком почти не говорили о своих отношениях, обо всём свидетельствовали их тела каждый раз, стоило им остаться вечером наедине.

— Относительно никто, — поправил Манрик, словно ничего не заметив. — Ты же не будешь утверждать, что мы в самом деле ни от кого не зависим? Если бы было так, мы бы не прятались ото всех!

— То есть про влюблённых ты не возражаешь? — с затаённой тревогой спросил Дик.

— Любовь — слишком широкое понятие, — не моргнув глазом ответил Манрик и прижал Дика к себе покрепче.

— И откуда ты знаешь?

— Когда узнаёшь о любви только по собственным мечтам, нетрудно, глядя со стороны, постичь её суть.

— А какие книги нужно читать, чтобы так же умно разговаривать? — не удержался Дик. — Как только речь заходит о чём-то таком, — не в силах объяснить, он неопределённо повёл рукой в воздухе, — я едва тебя понимаю.

— Нужно не только читать, но ещё и думать самому, — сказал Манрик.

Дик хотел ответить ещё что-то, но в этот момент почувствовал, как его шею щекочут.

— Лео, посмотри, что у меня на шее, — попросил он. — Оно ползёт под ворот!

Манрик наклонился, отогнул ему ворот рубашки.

— Ночная бабочка, решила, что ты цветок.

Он взял бабочку и выбросил её в темноту. Рядом с лицом Дика мелькнули крылышки, и всё пропало.

— Я даже не рассмотрел, — недовольно протянул Дик. — Хочется узнать здесь всё, понимаешь, всё, чтобы было что вспомнить. Даже какие здесь бабочки.

— Обыкновенные бабочки, — пожал плечами Манрик и, воспользовавшись моментом, приник губами к его обнажённой шее.