Мотыльки

— Леонард, ваше сопение вам не поможет. Ричард, вы на тренировке или на прогулке? Эмиль, не мечись как… как сам знаешь кто!

У Дика стала болеть рана, но он этого не показывал. У отца болела нога, но он наверняка никому не жаловался. Он, конечно, знал, что рана может открыться, и всё же не давал себе пощады. Наконец Алва сделал знак остановиться и обратился к Дику:

— Ричард, вы хотели бы попасть на королевский приём?

Дик на секунду задумался: на приёме будут его враги, но там будет и много интересного, да и не станут же его убивать прямо во дворце?

— Конечно, — кивнул он.

— Тогда для вас разминка окончена, — отрезал Алва. Дик фыркнул, но не обиделся. Алва заботился о нём как умел — иногда — и на этом спасибо.

— Леонард, не вздумайте его ещё сегодня гонять, — предупредил маршал и парой взмахов обезоружил Манрика и Савиньяка. Дик стал раздумывать, как бы научиться делать так же, но его отвлёк вошедший во двор Понси, которого Дик не видел уже несколько месяцев. На первый взгляд он совсем не изменился; посматривая на Алву, стал подбираться к Дику.

— Герцог Окделл, доброе утро! Позвольте заметить, у губернатора вас дожидается письмо из дома… — прогнусавил он.

— Спасибо, Жиль, — сдержанно поблагодарил Дик, опасаясь стихов о пнях.

— Позвольте также заметить, — начал воодушевлённый Понси, — за время вашего отсутствия я написал несколько стихотворений, но здешнее общество совсем меня не ценит…

Дик затравленно взглянул на Проэмперадора и генералов, обернулся к Жилю и рявкнул:

— Корнет Понси! Как вы стоите? Почему мундир не застёгнут? Вы находитесь в присутствии господина Проэмперадора! На гауптвахту захотели, Чужой вас раздери?!

Жиль побледнел и вытянулся в струнку.

— Вы свободны, — отчеканил Дик.

Позади него грянул хохот. Савиньяк заливался от души и всё пытался что-то сказать, а Алва коротко взлаивал, закрывая лицо рукой.

— Я не понимаю, по какому поводу… — оскорбился Дик, нечаянно взглянул на сконфуженного Манрика и понял.

— Это я так выгляжу со стороны? — недоверчиво промолвил тот. — Ни за что не поверю!

Дик зашёл к губернатору и вежливо спросил его о письмах. Тот открыл ящик письменного стола и вынул туго перевязанную пачку.

— Опасались пересекать степь, господин герцог, — повинился он. — Если вас не затруднит…

Дику было плевать на лебезящего губернатора, он взял письма и ушёл, разрывая на ходу бечёвку. При виде имени Оскара на конверте он содрогнулся и запрятал письмо подальше среди других; безошибочно вытащил из пачки серый конверт — таких у герцогини Мирабеллы было ещё много; переворошил, положив на подоконник, остальные письма и замер, увидев надпись изумрудными чернилами.

С минуту он разглядывал письмо, почему-то думая о том, что розовые чернила на белой бумаге было бы плохо видно, потом попытался посмотреть плотный конверт на свет и закусил губу.

О своём послании тессорию он уже успел забыть, и вот он, результат его действий. Что же теперь будет? Лео не потерпит обмана… а если во благо?

Дик выглянул в окно. Свояченица губернатора не теряла времени даром и прохаживалась по посыпанной песком дорожке в сопровождении комнатной собачонки и генерала Манрика, который нёс в руках кружевной зонт, явно не зная, куда его деть.

Дик не спешил, но при виде его на лице Манрика появилось нечто похожее на облегчение.

— Я выводила эти ужасные пятна огуречным рассолом, — щебетала свояченица губернатора, имени которой Дик не удосужился запомнить. — Но они не сошли, и я до сих пор чувствую себя такой некрасивой!

Дик знал, что в этом случае кавалер должен уверить даму в её неотразимости, но Манрик всего лишь с явным знанием дела заметил:

— Конопушки, сударыня, огуречным рассолом не выводятся, нечего даже и пробовать!

Дик спрятал улыбку: зимой, когда загар сойдёт, Манрик будет щеголять россыпью рыжих пятнышек на носу и щеках и стесняться этого, пряча смущение за гневом.

— Вам письмо, господин генерал! — отчеканил он, коснувшись пальцами шляпы.

Манрик не спеша принял конверт, взглянул на Дика. Свояченица губернатора висела у него на локте, пытаясь прочесть надпись. Дик выдержал взгляд Манрика, хотя боялся ответственности за свой поступок. Но они оба вспомнили о происшествии с письмами несколько месяцев — нет, целую жизнь назад, — и во взгляде генерала появилось веселье.

— Можете идти, Окделл, — произнёс он.

— Какой очаровательный юноша, — услышал Дик, едва ли не бегом удаляясь из убогого сада, полного давно отцветших роз.

Комнаты, бывшие ранее штабом армии, теперь превратились в нечто, больше напоминающее зал офицерского собрания, посреди которого восседал вездесущий Бонифаций, что-то горячо доказывющий Алве.

Не пришло ещё даже время обеда, а маршал уже велел Дику налить вина всем присутствующим. Разговор перешёл с варастийцев на дам; Алва смеялся, Вейзель был смущён, но уйти не захотел, Бадильо казался собранным, как на войне, Савиньяк покачивал бокал в руке и упивался не вином, а тем, что слушал беседу.