Мотыльки

Дик налил и пригубил терпкую «Дурную кровь». Он не признавался себе, что на самом деле готов опорожнить бокал одним глотком, только бы унять тревогу. Он не должен был так поступать? Или должен? Ведь он хотел как лучше…

По коридору прогрохотали торопливые взволнованные шаги, и Дик замер, узнав их. Отворилась дверь.

— А, Леонард, проходите, — сказал Алва, разваливаясь на стуле ещё более непринуждённо. — Вина хватит на всех, я полагаю.

Дик кусал губы, отвернувшись к окну, отчаянно ругал себя за малодушие, хотел обернуться — и не мог. Бокал мелко дрожал в его руке — хорошо, успел отпить…

— Герцог Окделл, — раздался голос Манрика, прозвучавший так, словно генерал говорил с чужим. — Потрудитесь обернуться. Я вас вызываю.

Вот так кончается всё. Как будто и не было рассветов под одним одеялом, не было горных вершин, и пьянящей свободы, и радости оттого, что ты не один. Пришла осень, и бабочка должна поблёкнуть и сложить крылья, ибо над всем торжествует смерть. Впрочем, что это он? Это даме можно клясться в вечной любви, а между мужчинами всегда стоит нечто большее, чем чувства. Что-то, что может однажды оказаться важнее скупого огонька лампы. Мотылёк получил всё, к чему стремился, — и теперь он должен сгореть.

Дик аккуратно поставил бокал на подоконник и развернулся. Смотреть Манрику в лицо было страшно, но он всё равно посмотрел, как будто впервые видя зло прищуренные глаза, сомкнутые в тонкую ниточку губы, нахмуренный лоб с падающей на него рыжей прядью, — ещё в Сагранне Леонард кое-как сам подровнял волосы, получилось не ахти, и прядь всё время теперь лезла ему в глаза.

В комнате стало оглушительно тихо.

— Я принимаю ваш вызов, господин генерал, — очень спокойно произнёс Дик. — Прошу вас уведомить меня об условиях дуэли через моих секундантов. Граф Лэкдеми, барон Вейзель, вы ведь не откажетесь?

Не дожидаясь ответа, он вышел, зачем-то ещё обернулся на пороге, но так ничего и не сказал.

Секундантами Манрика тогда станут Алва и Бадильо. Интересно, он решит драться до первой крови или решит убить Дика совсем? Но зачем тогда было столько возиться с ним?

Дик медленно прикрыл глаза. Он лежал в своей комнате — упал на постель, даже не сняв сапог. Мысли лениво ползли, ворочались в голове и исчезали в белёсом тумане безмыслия.

Ну да, он же сказал — не верить никому. Никому — это значит, совсем никому. Ни Айрис, ни матушке, ни Алве, ни ему, Лео. Может быть, он всё это делал нарочно? Говорил же, что его семья хочет прибрать Надор к рукам, говорил прямо, а Дик не услышал, точнее, не захотел услышать, ослеплённый своим доверием, своим счастьем и запретной любовью. Любовью? Дик не знал, какова настоящая любовь, но подозревал: то, что происходило последние три месяца, и была она.

Хорошо, это была любовь, — а в письме был приказ. Леонарду Манрику, генералу, от Леопольда Манрика, тессория. «Приказываю вам немедля вызвать на дуэль герцога Окделла и убить». Число, подпись.

А если нет? Если Ричард Окделл просто нахально влез в семейные дела, — а он ведь знал, что Манрику это будет неприятно, — то Ричард Окделл достоин того, чтобы его закололи на дуэли. Он ведь всего лишь глупый мальчишка, возомнивший, что умнее взрослых людей. Решивший, что заслужил просыпаться поутру не в одиночестве, что ему позволено всё.

В дверь постучали. Савиньяк не стал дожидаться ответа, ввалился в комнату, сел на кровать, потормошил Дика. Тот лениво открыл глаза. Старший-младший был удивительно серьёзен. Ну что же, ведь кто-то должен знать правду.

— Дикон, а теперь отвечай, из-за чего Манрик мог так взбелениться? — спрашивал Эмиль. — Говори же, чтоб тебя кошки съели! Вы были не разлей вода, — кто и не знает, тот догадается, — и вдруг! Что ты натворил?

— И что, многие уже догадались? — равнодушно поинтересовался Дик.

— Многие — не многие… — раздражённо бросил Савиньяк. — Главное, что язык за зубами держать умеют! Дикон, ну что ты молчишь?!

Дик рывком поднялся.

— Два с половиной месяца назад, когда приезжал гонец, я отправил с ним письмо господину тессорию. Я написал, что генерал Манрик болен и лежит при смерти, а в бреду обвиняет отца в том, что тот сломал ему жизнь. Я также написал, что я его друг, и передал слова генерала, весьма возмутившись тем, что они могут быть правдой, и обвинив тессория в жестокости. Я надеялся, что он изменит своё отношение к сыну. Ответное письмо Л… Лео получил сегодня. Что в нём, я не знаю.

Савиньяк подскочил и заходил по комнате.

— Да это Леворукий знает что! — воскликнул он.

— Да, — подтвердил Дик. — Лео сообщил свои условия?

— Через час, у реки.

— До смерти или до первой крови?

— Пока один из противников не откажется продолжать поединок.

— Умно! — Дик заскрипел зубами. — Думает, я струшу!

Эмиль обернулся:

— Или оставляет тебе выбор. Проверяет, понимаешь?

— Что проверяет?! — взвился Дик.

— Любишь ты его или нет!

— Он не девица, чтобы любовь проверять! — рявкнул Дик и вдруг замолчал. — А вы что… любовь?

Эмиль скривился, как от лимона:

— А что, не любовь разве?

Дик потупился: