Мотыльки

— Я не думал, что это можно считать любовью. Развратом, похотью — да.

— Ну и… — не найдя слов, Эмиль растрепал ему волосы. — И что теперь делать?

— Попросите от моего имени прощения, — дрогнувшим голосом сказал Дик. — Скажите: я признаю свою вину…

Савиньяк ушёл, вернулся, остановился в дверях и молча покачал головой.

— Господа, я призываю вас примириться, — произнёс ритуальную фразу генерал Вейзель.

Дик взглянул в сторону, на другой берег Рассанны, чуть скрытый лёгкой дымкой, и промолчал.

— Герцог Окделл нанёс мне оскорбление, — сказал Манрик.

— В таком случае, может быть, поясните, какое именно? — осведомился Вейзель. — Может быть, герцог не заслуживает быть раненым из-за этого?

— Он посмел влезть в дела моей семьи!

Дик повернул голову и успел заметить, как стоящий за спиной Манрика Алва приподнял бровь. Конечно, он же не знал о том, что было в письме, и никто не знал, кроме его получателя. А получатель оказался непримирим.

— Господин генерал, — твёрдо сказал Дик, — позвольте принести вам свои извинения. Я действовал, руководствуясь благими побуждениями, и если… третья сторона не захотела учесть свои ошибки, то я всего лишь показал вам это.

Непонятно как, но глаза Манрика стали холодными, и вдвойне больнее было оттого, что Дик помнил ласковые золотистые искры, вспыхивавшие в этих глазах раньше.

— В позицию, герцог, — скривился Манрик, и Дик словно вернулся на несколько месяцев назад, когда они были друг другу совершенно чужими.

Дик не спеша сбросил перевязь и мундир, вынул шпагу и ужаснулся тому, какое отчаяние охватило его при взгляде на равнодушно блестящий клинок. В эту секунду он дал себе безмолвное обещание, что его шпага не обагрится кровью того, кто три месяца за руку вёл его из тьмы к неверному свету.

Берег Рассанны был пуст, только их кони разбрелись неподалёку, и Моро заигрывал со скромничающей кобылкой Манрика. Бонифаций был строг и явно готовился читать отходную, и от этого становилось тошно.

Дик думал. Оставались считанные секунды, потому что Савиньяк уже вытащил из кармана невесомый белый платок. Сейчас он упадёт на землю, и сердце Дика будет пронзено… Нет! Что за глупость, они же не на линии! Дик судорожно пытался придумать, как выйти из положения. Он не мог отказаться от дуэли — это значило бы уронить свою честь. Ранить или убить Манрика он себе уже запретил. Позволить убить себя он не имел права. Правила и законы окружали Дика и липли к нему, словно паутина, но должен был найтись выход! Ухитряется же Алва поражать окружающих…

Дик взглянул на платок, перевёл оценивающий взгляд на Манрика, пытаясь по глазам прочесть, о чём тот думает, и ему показалось, что он различил растерянность. Неужели Манрик вызвал его, просто погорячившись, а теперь жалеет об этом, связанный правилами так же, как и Дик? А если это всё ловушка, и на самом деле нельзя никому верить? Дик сейчас нарочно не станет отводить от себя чужой выпад, а Манрик заколет его и женится на Айрис! Впрочем, чушь какая, Дик же и так дал ему понять, что не против…

Бонифаций что-то пробормотал, Алва скрестил руки на груди и кивнул. Эмиль выпустил платок. Дик напрягся, следя за ним, но ветер, как нарочно, подхватил лёгкую ткань, закружил, понёс в сторону. Через несколько мучительных мгновений платок коснулся травы — и Манрик бросился вперёд. Дика осенило.

Он отбил первый выпад, шагнул назад и развёл руки. Шпага Манрика замерла на уровне его груди.

— Герцог Окделл, вы поддались! — возмущённо воскликнул Вейзель, который уж точно знал все нюансы проклятых дуэльных правил. — Генерал Манрик, вы сделали выпад уже после того, как…

Но Дик не слушал его. Он смотрел в глаза своего друга и любовника и пытался найти там хоть что-то, что делало не бессмысленным эту жертву. Матушка бы разгневалась, отец был бы разочарован, но какое ему дело до тех, кто далеко?

— Условия дуэли подразумевали, что любой из противников может отказаться от поединка в любой момент, — как со стороны услышал Дик свой голос. — Я воспользовался этим своим правом, не боясь навлечь на себя бесчестье. Я — герцог Окделл, и между честью и человеком, который мне дорог, я выберу человека.

Манрик стоял в двух шагах от него, и Дика охватило чувство, что никогда ещё до этого они не были так близки, как сейчас.

— Браво, юноша, вы не безнадёжны! — лениво зааплодировал Алва, и Дик едва не отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

— Я прошу у вас прощения, господин генерал, — заговорил Дик, не боясь смотреть глаза в глаза. — Я не должен был, как вы выразились, вмешиваться в дела вашей семьи; я повёл себя с непростительной самонадеянностью.

Манрик молчал, глядя на него то ли с ужасом, то ли с растерянностью.

— А теперь будьте любезны либо убрать шпагу, либо заколоть меня, — хладнокровно попросил Дик.

А если и вправду заколет?! Он запоздало испугался.

Манрик словно с трудом отстранился и сунул шпагу в ножны, попав не с первого раза.