Мотыльки

— Я… — начал он хрипло и, закашлявшись, продолжил: — Я принимаю ваши извинения. С моей стороны было поспешным шагом вас вызвать, обвинив в ошибке, которую вы совершили непреднамеренно.

— Ну вот и славно, — строго сказал Бонифаций и оживился: — А не испить ли нам вина за примирение?

— Разумеется. А насчёт того, что мы сейчас лицезрели, есть одна милая народная поговорка, — рассмеялся Алва, приобнял епископа и увлёк его прочь. Дик и Манрик вспыхнули одновременно, догадавшись, про какую поговорку идёт речь.

— Пойдёмте, господа, — сообразил всё понимающий Эмиль. — Позвольте сторонам окончательно примириться наедине!

Он подмигнул Дику и утащил за собой остальных.

Раздался свист Алвы, подзывающего Моро, ржание лошадей, удаляющийся топот копыт, прошуршал по траве ветер. Стало тихо.

Дик сел на землю, прижал ладони ко рту и вытолкнул из себя:

— Я думал, ты меня убьёшь…

Манрик тяжело повалился рядом и промолвил в низкое серое небо:

— А я думал — ты меня.

— За что мне тебя убивать? — недоумённо спросил Дик, всё ещё переживая запоздалый страх.

— А мне тебя? Ты же спас мне жизнь.

— Я подумал, ты хочешь Надор и Айрис, — нервно хихикнул Дик и снова спрятал лицо в ладонях. — Мало ли что написал тебе твой отец? Может, он приказал тебе убить меня, иначе он… ну, не знаю… выгонит тебя из дома в чём есть…

— Он написал: если я ещё жив, то чтобы не думал, что из-за одного меня он поставит под угрозу благополучие и престиж семьи, — равнодушно сказал Манрик.

— Неудивительно, что ты на меня взъярился, — пробормотал Дик. — Я бы после такого тоже стал бы на людей кидаться.

— Я не кидался!

— Да? Я обернуться боялся, — заговорил Дик. Ему обязательно нужно было рассказать, что он пережил. — Я думал — всё… ведь разве я заслужил? Понимаешь?

Он обернулся. Манрик смотрел в небо, закинув, по обыкновению, руки за голову.

— Понимаю, — наконец произнёс он. — Мне иногда тоже кажется, что я сплю или что ты просто смеёшься надо мной. Но ты же не смеёшься, нет?

— Даже не думаю, — заверил его Дик и, осмелев, лёг рядом. Небо показалось опрокинутым, трава зашуршала под головой, стала колоть уши и затылок, но он лежал, потому что так дыхание Манрика было слышнее.

— Лео, — позвал Дик после минуты тишины, когда ему казалось, что он слышит, как глубоко под ним медленно движутся пласты земли: песок, глина, изредка разрезаемые камнями… — Лео, мы ведь больше никогда не будем ссориться?

Манрик ответил не сразу.

— Никогда, Дикон.

— И всегда будем говорить друг другу, если чего-то не понимаем?

— Всегда, Дикон.

— Лео.

— Да?

— Ты тоже боишься возвращаться в столицу?

— Боюсь.

— А давай не будем возвращаться?

— А давай вернёмся и посмотрим, как нам там покажется? Если плохо — тогда уедем.

— Куда глаза глядят? — оживился Дик, хотя в горле у него стоял комок. — Как в сказке?

Манрик протянул руку и взъерошил ему волосы.

— Как в сказке. А теперь поцелуй меня, — я больше не рычу и не кусаюсь, — подбери шпагу и пойдём.

К вечеру бывший штаб окончательно превратился в офицерское собрание. Эмиль и Бонифаций сосредоточенно играли в тонто — ужаснувшийся Дик понял, что на раздевание, причём епископ выигрывал, а вот Савиньяк уже был без мундира и сапог. Вейзель смотрел с неодобрением, но не уходил, а кэналлийцев и варастийцев не было.

— Наконец-то, господа, — поприветствовал Алва вошедших Дика с Манриком. — Я полагаю, вы помирились?

Дик почувствовал, что краснеет, и отвечать предоставил Манрику. Сам он заинтересовался лютней, которую Алва держал на коленях. Он подозревал, что лютню маршал взял только потому, что соскучился хоть по какой-нибудь музыке, и что по возвращении домой он опять будет терзать гитару.

Дик смело подошёл к столу, налил себе вина, намётанным взглядом оценил степень наполненности чужих бокалов, заглянул в карты по очереди к Бонифацию и Савиньяку, но так ничего и не понял, потому что играть ещё не научился, и уселся на подоконник у открытого окна.

Алва извлёк из лютни дребезжащий звук и прижал ладонью струны, чуть поморщившись.

— Может, я попробую? — предложил Дик. — Правда, не думаю, что у меня получится лучше вашего…

Алва протянул ему лютню:

— Дерзайте, юноша, мне кажется, эта дама будет к вам благосклонней, она слишком целомудренна, как и… — он осёкся.

Дик улыбнулся ему одними глазами: Алва хотел назвать его целомудренным, но знание о его гайифской связи не позволило. Он отставил бокал и взял лютню, погладил лакированный бок. Он учился играть, и даже с усердием, но сейчас боялся, что всё забыл.

— Давай, Дикон! — подбодрил его Эмиль.

Дик, растеряв уверенность, взглянул за окно: в небе пылал закат, внизу уже стелился мягкий тонкий сумрак. В таком хорошо бродить по весне, среди цветущих деревьев — они словно белые облака, опустившиеся на землю. Звякнул бокал: Манрик всё же налил себе «Дурной крови» и теперь прислонился к каминной полке, прямо за креслом Алвы. Маршал расслабленно опустил руку, почти коснувшись ковра, и Дик задержал взгляд на его тонких пальцах. Потом тронул струны и заиграл.