Фандом: Отблески Этерны. Одно маленькое недоразумение может изменить всё.
344 мин, 52 сек 21450
Сначала — что-то быстрое и весёлое, но потом руки устали с непривычки, и пришлось то ли вспоминать, то ли придумывать что-то неспешное. Он не смотрел ни на кого, только изредка бросая взгляд на лады, но твёрдо знал, что, сколько бы человек его ни слушало сейчас, он играет только для одного.
— Под это впору декламировать стихи, — произнёс Алва, когда Дик выдохся. Он не понял, похвала это или насмешка, но не стал утруждать себя и задумываться. Алва, мечтательно воздев глаза к потолку, продолжал:
— Помнится, я читал где-то один сонет, воспевающий некую ветреную красотку…
— Прочитайте! — Эмиль развернулся к Алве, забыв про карты. Бонифаций, пока он не видел, потянулся к кувшину и скис, обнаружив, что тот почти пуст.
Дик помнил, что Алва пренебрежительно отзывался о Дидерихе, но в данный момент он декламировал именно его сонет! Дик сначала задохнулся от возмущения, видя такое двуличие, но потом рассудил, что был прав, когда решил, что у Алвы всё наоборот.
— Зачем воспевать ветреных красавиц, если есть вполне себе приличные дамы? — возразил Эмиль, у которого заблестели глаза при упоминании о любовных приключениях. — Вот Веннен как раз и посвящает свой шестьдесят девятый сонет матроне, не замеченной в изменах…
— Шестьдесят восьмой, — хором поправили Дик и Манрик.
— Ах, да это неважно, — отмахнулся взбодрившийся Савиньяк. — Зато помните, как он там говорит…
После сонета про матрону Вейзеля путём долгих уговоров вынудили прочесть некий образец бергерской поэзии, потом слуги принесли свечи, и в комнате сразу стало как-то теплее. Манрик тоже перебрался на подоконник, Эмиль обулся и сложил забытые карты, Бонифаций всем на радость процитировал отрывок из трудов святого Агния, в котором говорилось о любви.
— Позвольте не согласиться с почтенным Агнием, — возразил Алва, который озирал всех из своего кресла, нахохлясь, словно птица на жёрдочке. — Любовь, может быть, и прощается тогда, когда достигает пика самоотречения, но какое до этого дело тому, кто уже пожертвовал собой и сгорел, как… — он указал бокалом на подсвечник, возле которого вилась мошкара.
— А мне позвольте не согласиться с вами, — бросился в бой Дик. — Тот же Веннен говорит о том, что любовь сильнее смерти!
— А ваш обожаемый Дидерих устами плясуньи-монахини отвечает: «Но будет смерть сильнее, чем любовь, и в смерть вернётесь все вы вновь, и вновь, и вновь»! — не остался в долгу Алва. На защиту Дика вдруг встал Бонифаций:
— Пиит сей зело заблуждался, ибо напитался слухами о ереси, кою исповедовали в Бирюзовых землях, за что Создатель тамошних жителей покарал моровым поветрием! — сказал епископ. — Ибо верили, что человек живёт не один раз и после смерти его душа переселяется в новое тело! Вот как!
Дик упрямо закусил губу, пытаясь припомнить стихотворение, которым можно было бы ответить.
Воздух в комнате посвежел, над столом забила крыльями ночная бабочка — и упала, опалённая. Как-то нечаянно оказалось, что Дик как будто для себя проговаривает Веннена и клянётся кому-то в любви, изредка задевая струны послушной лютни.
А Манрик отвечает ему, невольно опровергая свои собственные предупреждения:
— Не верю я в правдивость лестных слов,
Лукавой завлекающей улыбки;
Не верю снам, сулящим мне любовь,
Или кошмарам, что темны и зыбки.
Не верю я безумью напоказ,
Крикливой добродетели не верю
И блеску хитрому стыдливых с виду глаз
У той, что не живёт, не лицемеря.
Не верю в благородного врага,
Не верю, что несчастья справедливы,
Что мудрость побеждает дурака,
Что поправимо всё, пока мы живы.
Не верю я… Обманчив мир вокруг.
Тебе лишь доверяю, милый друг!
Дик не мог ничего придумать в ответ, да и не хотел. Странно только, что этого стихотворения он никогда раньше не встречал и что в комнате стоит тишина, в которой даже Савиньяк боится вздохнуть…
Потом Алва отнял у него лютню, взялся наигрывать печальную мелодию, и под неё Дик и Манрик, не сговариваясь, решили, что пора уходить, и тихо распрощались.
Коридор был тёмен, только из-под двери виднелась полоска света. Дик на ощупь потянулся вперёд, дыша коротко и часто, нашёл чужие губы, прижался. Манрик вздохнул, обнял его — уже привычно, но оттого не менее крепко.
— Да это Леворукий знает что! — донёсся из-за двери возмущённый голос генерала Вейзеля. — Я больше не могу смотреть на это безобразие! Рокэ, вы понимаете, что у вас под носом творится… творится…
— Что именно? — раздался ленивый баритон Алвы. Дик замер, забыв про поцелуй.
— Гайифский грех!
Они так и застыли, обнимая друг друга.
— Где? — вполне натурально удивился Алва за дверью.
— Где?! Не притворяйтесь, что не видите! — вдруг взвился Вейзель. — Как они смотрят друг на друга, как всегда появляются вместе… Рокэ, я от вас не ожидал! Вы должны были сразу положить конец этой мерзости, а не поощрять её! Семейство Манриков никогда не отличалось суровыми понятиями о том, что можно, а что нельзя! Он попросту развратил мальчишку, а вы…
— Под это впору декламировать стихи, — произнёс Алва, когда Дик выдохся. Он не понял, похвала это или насмешка, но не стал утруждать себя и задумываться. Алва, мечтательно воздев глаза к потолку, продолжал:
— Помнится, я читал где-то один сонет, воспевающий некую ветреную красотку…
— Прочитайте! — Эмиль развернулся к Алве, забыв про карты. Бонифаций, пока он не видел, потянулся к кувшину и скис, обнаружив, что тот почти пуст.
Дик помнил, что Алва пренебрежительно отзывался о Дидерихе, но в данный момент он декламировал именно его сонет! Дик сначала задохнулся от возмущения, видя такое двуличие, но потом рассудил, что был прав, когда решил, что у Алвы всё наоборот.
— Зачем воспевать ветреных красавиц, если есть вполне себе приличные дамы? — возразил Эмиль, у которого заблестели глаза при упоминании о любовных приключениях. — Вот Веннен как раз и посвящает свой шестьдесят девятый сонет матроне, не замеченной в изменах…
— Шестьдесят восьмой, — хором поправили Дик и Манрик.
— Ах, да это неважно, — отмахнулся взбодрившийся Савиньяк. — Зато помните, как он там говорит…
После сонета про матрону Вейзеля путём долгих уговоров вынудили прочесть некий образец бергерской поэзии, потом слуги принесли свечи, и в комнате сразу стало как-то теплее. Манрик тоже перебрался на подоконник, Эмиль обулся и сложил забытые карты, Бонифаций всем на радость процитировал отрывок из трудов святого Агния, в котором говорилось о любви.
— Позвольте не согласиться с почтенным Агнием, — возразил Алва, который озирал всех из своего кресла, нахохлясь, словно птица на жёрдочке. — Любовь, может быть, и прощается тогда, когда достигает пика самоотречения, но какое до этого дело тому, кто уже пожертвовал собой и сгорел, как… — он указал бокалом на подсвечник, возле которого вилась мошкара.
— А мне позвольте не согласиться с вами, — бросился в бой Дик. — Тот же Веннен говорит о том, что любовь сильнее смерти!
— А ваш обожаемый Дидерих устами плясуньи-монахини отвечает: «Но будет смерть сильнее, чем любовь, и в смерть вернётесь все вы вновь, и вновь, и вновь»! — не остался в долгу Алва. На защиту Дика вдруг встал Бонифаций:
— Пиит сей зело заблуждался, ибо напитался слухами о ереси, кою исповедовали в Бирюзовых землях, за что Создатель тамошних жителей покарал моровым поветрием! — сказал епископ. — Ибо верили, что человек живёт не один раз и после смерти его душа переселяется в новое тело! Вот как!
Дик упрямо закусил губу, пытаясь припомнить стихотворение, которым можно было бы ответить.
Воздух в комнате посвежел, над столом забила крыльями ночная бабочка — и упала, опалённая. Как-то нечаянно оказалось, что Дик как будто для себя проговаривает Веннена и клянётся кому-то в любви, изредка задевая струны послушной лютни.
А Манрик отвечает ему, невольно опровергая свои собственные предупреждения:
— Не верю я в правдивость лестных слов,
Лукавой завлекающей улыбки;
Не верю снам, сулящим мне любовь,
Или кошмарам, что темны и зыбки.
Не верю я безумью напоказ,
Крикливой добродетели не верю
И блеску хитрому стыдливых с виду глаз
У той, что не живёт, не лицемеря.
Не верю в благородного врага,
Не верю, что несчастья справедливы,
Что мудрость побеждает дурака,
Что поправимо всё, пока мы живы.
Не верю я… Обманчив мир вокруг.
Тебе лишь доверяю, милый друг!
Дик не мог ничего придумать в ответ, да и не хотел. Странно только, что этого стихотворения он никогда раньше не встречал и что в комнате стоит тишина, в которой даже Савиньяк боится вздохнуть…
Потом Алва отнял у него лютню, взялся наигрывать печальную мелодию, и под неё Дик и Манрик, не сговариваясь, решили, что пора уходить, и тихо распрощались.
Коридор был тёмен, только из-под двери виднелась полоска света. Дик на ощупь потянулся вперёд, дыша коротко и часто, нашёл чужие губы, прижался. Манрик вздохнул, обнял его — уже привычно, но оттого не менее крепко.
— Да это Леворукий знает что! — донёсся из-за двери возмущённый голос генерала Вейзеля. — Я больше не могу смотреть на это безобразие! Рокэ, вы понимаете, что у вас под носом творится… творится…
— Что именно? — раздался ленивый баритон Алвы. Дик замер, забыв про поцелуй.
— Гайифский грех!
Они так и застыли, обнимая друг друга.
— Где? — вполне натурально удивился Алва за дверью.
— Где?! Не притворяйтесь, что не видите! — вдруг взвился Вейзель. — Как они смотрят друг на друга, как всегда появляются вместе… Рокэ, я от вас не ожидал! Вы должны были сразу положить конец этой мерзости, а не поощрять её! Семейство Манриков никогда не отличалось суровыми понятиями о том, что можно, а что нельзя! Он попросту развратил мальчишку, а вы…
Страница 65 из 93
