Мотыльки

Дик покрепче сжал отвороты генеральского мундира и затаил дыхание, холодея. Слишком многое в последнее время стало подходить к концу. Одна мысль внушала надежду: в комнате против принципиального Вейзеля были Алва, Савиньяк и Бонифаций, которые в течение нескольких месяцев знали всё и молчали. Значит, на то была причина?

Раздался глухой мелодичный стук — это Алва опустил лютню на пол у кресла. Манрик почти не дышал, тоже слушая.

— И что вы предлагаете? — спросил маршал совершенно трезвым голосом. — На основании одних только подозрений вы хотите среди ночи врываться в комнаты моих офицеров, чтобы позаботиться об их моральном облике?

— Но если офицер позволяет себе…

— Я не закончил. Даже если вы застанете кого-то в, так скажем, недвусмысленной ситуации, что вы станете делать? Отдадите их под трибунал?

— А почему бы и… нет, Рокэ, вы меня путаете! При чём здесь трибунал?

— Так вы собрались рассказать всем и каждому об открывшейся, как вы сказали, мерзости? Лично или письменно? И как будет выглядеть разносящий сплетни генерал? Или вы хотите прочесть преступникам нотацию часа этак на четыре? Конечно, тогда они обязательно раскаются…

Раздался шум отодвигаемого стула, и Дик с Манриком дёрнулись было в сторону, но шагов не последовало.

— Рокэ, вы, как всегда, переворачиваете всё с ног на голову, а между тем речь идёт о человеческой судьбе! Он же сломает мальчишке жизнь, ославит его на всю столицу! — говорил Вейзель. — Ваше Преосвященство, что вы молчите? Ведь мужеложство…

— Сказано: судить никому не дозволено, кроме самого Создателя, — прогудел епископ. Звякнул кувшин.

— Насколько я знаю, никакого принуждения со стороны генерала Манрика по отношению к герцогу Окделлу не было, — вмешался Савиньяк. — Я бы понял, если бы что-то происходило, ведь у Дика всегда всё написано на лице. К тому же мы однажды поговорили, и я понял, что всё случилось по взаимному согласию.

Раздался глухой шум. Дик догадался, что Вейзель осел обратно на стул.

— Вы знали?! — воскликнул он.

— И на этом, господа, предлагаю прекратить обсуждение, оно становится неприличным, — закончил Эмиль, как будто не услышав его.

— А я бы посоветовал вам, Курт, оценивать людей исходя из их способностей, — добавил Алва. — А не из слухов об их семье или из расплывчатых понятий о том, что можно, нельзя, естественно или нет. Признаюсь, подобное нагоняет на меня скуку, а потому я просто не интересуюсь тем, как мои подчинённые проводят свободное время, — в конце концов, оно принадлежит им. Согласитесь, быть добродетельным скучно?

Дик догадался, что Манрик закраснелся от похвалы, и с лёгким сердцем потянул его в крыло, где были расположены гостевые комнаты: ему хотелось взглянуть на румянец, пока он не сошёл.

В эту минуту он мог назвать себя счастливым. Как ни крути, а на его и Манрика стороне были три человека — немало.

— Лео, я больше не могу, — глухим шёпотом взмолился Дик в середине ночи. — Это уже четвёртый раз!

Манрик уткнулся ему в плечо и тихо засмеялся:

— Проси пощады!

Дик полагал, что за сегодняшний день они наигрались на неделю вперёд, и, что бы там ни говорил Вейзель о мерзости, он чувствовал только приятную усталость.

— Почему ты не сказал, что написал мне сонет? — спросил он.

— Не находилось случая. И потом, не буду же я тебе петь серенады на радость всей армии? Был бы я Венненом, может, и не постеснялся бы, но мы с тобой не великие поэты…

Дик хихикнул и устроился поудобнее в разворошённом гнезде, в которое превратилась постель. Ему было и хорошо, и одновременно тревожно. Кто знает, чем обернётся грядущий день? Теперь на всякий случай нужно опасаться Вейзеля… скорее бы уж столица!

— Тебе оно нужно? — спросил Манрик. Оказалось, Дик сказал это вслух. — Там будет много шума… много дам, которым война кажется чем-то возвышенным… А ты будешь вынужден даже убеждать их в этом…

— Если бы мы знали наперёд, что с нами станет… — прошептал Дик.

— Это было бы неинтересно.

— Почему? Можно было бы всё изменить.

— Иногда мне кажется, что чем больше бегаешь от своей судьбы, тем страшнее она тебя наказывает. Поэтому сейчас нет никаких бед, есть только темнота, постель и ты. Понимаешь?

— Не совсем, — признался Дик. — А можно, я тебе тоже напишу сонет?

— Если там будет про «не вывезет кривая», то лучше не надо!

— Что?! — возмутился Дик, набрасываясь на Манрика и пытаясь его защекотать. — Да как ты смеешь оскорблять мой стихотворный талант?

— Ну вот, это был пятый раз. Ты не боишься, что ворвётся Вейзель? — спросил он через некоторое время.

— Я его пристрелю, — сонно пообещал Манрик и нашарил пистолеты на прикроватном столике.

— Тебе не совестно? У него куча детей! — пристыдил его Дик и зевнул. — Какой сегодня был день…

— Какой?

— Сногсшибательный! Мы тренировались с Алвой, потом ты получил письмо, потом мы дрались на дуэли…

— Потом до вечера мирились, — ехидно вставил Манрик.

— Ага, мирились, потом был вечер и стихи…

— А потом закрепляли перемирие. Ты спать будешь? Скоро рассвет, между прочим!