Мотыльки

— Да, но я ведь ещё даже не начинал присматривать вам невесту, — возразил Дик. — Кто знает, может быть, прекрасная девица растопит ваше холодное сердце!

Алва закрыл лицо рукой:

— Ричард, избавьте меня от дидериховских страстей! Если хотите знать моё мнение, то никакой любви не существует, это всё чушь, выдуманная поэтами.

— Ах так! — возмутился Дик. — Вы неправы, как… как… шестнадцать раз неправы! По-вашему, нас с Лео нет? Или то, что мы чувствуем, — это недостойная чушь? Вы оскорбляете меня в который раз, и я вам на нашей дуэли припомню всё!

— О, ну до неё еще два года, так что я могу надеяться, что вы забудете, — усмехнулся Алва.

— Я запишу! — мстительно пообещал Дик. — Так, как вы, себя ведут либо мерзавцы до мозга костей, либо…

— Дикон… — пробормотал Савиньяк, не пытаясь, впрочем, остановить Дика.

— … либо преданные любимым человеком и запомнившие это на всю жизнь!

Алва, дёрнув за повод, резко остановил Моро. Глаза его сузились и смотрели с самым настоящим бешенством.

— Я попрошу вас не лезть не в свои дела! — придушенным тоном сказал он. — Иначе я тоже буду вынужден вести список оскорблений, который предъявлю вам через два года!

Но Дик уже давно понял, что ничего ему Алва не сделает; он не мог сказать, откуда в нём появилась эта уверенность, но он знал это так же твёрдо, как то, что его зовут Ричард Окделл и он сидит верхом на лошади Соне.

— У вас особая манера признавать правоту собеседника, герцог, — холодно сказал Дик. — Но не беспокойтесь, я вас прекрасно понял.

Манрик подъехал к нему поближе, как будто пытаясь защитить, а Эмиль выругался и отвернулся. Но Алва не успел ни ответить Дику, ни выхватить шпагу. Из-за ближайшего пригорка выкатился лающий белый ком, в котором Дик признал Лово, а следом выехал запыхавшийся Шеманталь.

— Доброго утречка, господин Прымпердор! — гаркнул он и неожиданно обратился к Манрику: — Ваше благородие, там до вас гонец прибыл из дому, с вестями, значится, даже лошадь загнал, говорит…

— С вестями, значит… — медленно произнёс вмиг побледневший Манрик и пришпорил коня, взяв с места в карьер.

Растерявшийся Дик переглянулся с Алвой и Савиньяком и погнал Сону следом.

Глава восьмая

Гонец оказался измождённым усатым мужчиной лет сорока. Его остановили возле лагеря, и теперь он в окружении солдат дожидался Манрика. Гонец то озирался и теребил повод храпящей замученной лошади, то посматривал на охраняющих его двоих солдат с мушкетами наперевес.

При виде этой картины у Дика ёкнуло сердце. С хорошими новостями не загоняют лошадей. Манрик, видимо, тоже это понял. Он спешился, бросил поводья одному из солдат, что с любопытством сгрудились вокруг гонца, и подошёл ближе. Дик протиснулся следом за ним.

— Вы свободны, я его знаю, — кивнул Манрик солдатам с мушкетами, и те отошли. Гонец вытянулся в струнку:

— Господин генерал! — и замолк. Дик укусил себя за палец: если человек не знает даже, как начать, то новости более чем плохие.

— Кто? — спросил Манрик, и стало ясно, что он догадался обо всём ещё раньше Дика.

Гонец снова оглянулся, беспомощно уставился на Манрика.

— Господин генерал… — повторил он.

— Вон отсюда! — гаркнул Манрик на солдат, и те в самом деле потянулись прочь. В их любопытстве Дику почудилось что-то нехорошее: так жестокие дети отрывают бабочкам крылышки, а потом наблюдают за мучениями несчастных насекомых.

Гонец убедился, что их не услышат, если понизить голос, и заговорил отрывисто и совсем негромко:

— Беда, ваше превосходительство. Батюшка ваш и старший брат…

Дик ухватился за рукав Манрика.

— … преставились, — выдохнул гонец.

Дика больно резануло это лживое благообразное слово, насквозь пропитанное церковным елеем и тяжким запахом молельной комнаты. Манрик рядом словно одеревенел.

— Они… на Малом королевском выезде… И там покушение было. То есть стреляли-то в Его Величество… — запинаясь, заговорил гонец. — Господина генерал-церемониймейстера, значит… наповал… — он сглотнул и с ужасом уставился на лицо Манрика.

— Дальше, — потребовал Манрик совершенно спокойно.

— Батюшка ваш как с похорон вернулись, так слегли. Простыли… дождь тогда был. Лекарь сказал, сердце у них не выдержало. Через неделю в тот же склеп и положили. А меня господин граф послали… ну, то есть новый граф…

Константин, виконт Манро, вдруг вспомнил Дик. Его однокорытник, щуплый нахальный юноша. Теперь — граф Манрик.

— Ясно. Ты свободен.

Дика посетило острое чувство беспомощности. Когда погиб его отец, он тоже сначала не верил. Манрик просто не может радоваться смерти тех, кто всю жизнь мешал ему быть собой. Или может?

Ужаснувшись, Дик заглянул в его лицо и не нашёл там ни малейшего выражения скорби. Он открыл было рот, но тут Манрик стряхнул его руку и вскочил на коня. Зазевавшийся Дик посмотрел на бледного гонца, который тоже не двинулся с места.

— Так ему и надо, — донёсся чей-то голос из снова начавшей собираться кучки солдат. — Поменьше ору будет!