Мотыльки

— Ваша забота похвальна, — сказал Манрик, не поднимая глаз от белоснежной скатерти. — Если беседа затянется, вы можете остаться переночевать, нас это нисколько не стеснит.

Дик почувствовал в этих словах не высказанную вслух благодарность и поклонился.

Константин оказался не один. Он полулежал на подушках, а возле окна сидел с книгой рыжий мальчик лет десяти и, водя по строчкам пальцем, читал вслух. Дик впервые видел самого младшего Манрика и не смог скрыть любопытства.

Константин усмехнулся и попытался сесть. Вид у него был обескураженный.

— Рад вас видеть, герцог. К сожалению, я ничего не помню о той ночи, но матушка рассказала, что я жив благодаря вам.

— По большей части вы живы благодаря герцогу Алва, — признался Дик. — Как вы себя чувствуете?

— Благодарю вас, хорошо. По крайней мере, гораздо лучше, чем когда лекаришка травил меня своей мазью. Присядьте, герцог, если не торопитесь, в ногах правды нет. Леопольд, принеси стул!

Мальчик пододвинул Дику стул из другого угла комнаты и присел в изножье постели.

— Это мой брат Леопольд, — небрежно пояснил Константин. — И всё, что у него выходит хорошо, это чистописание!

Леопольд насупился. Дик подмигнул ему.

— Я могу вам возразить, что каждый человек в чём-то превосходит других, — примиряюще сказал он. — Также я подозреваю, что вам чудовищно скучно.

Константин взглянул на него; усмешка сползла с его лица, и оно стало серьёзнее и строже.

— Верно, герцог. Все книги в доме я уже читал. А Первый маршал прислал лекаря-мориска, который на талиг говорит едва-едва, но уже запретил мне напрягать зрение.

— Так он у него не один! — невольно воскликнул Дик.

— Кто не один?

— Лекарь-мориск пользовал меня, когда я был ранен при штурме Барсовых Врат, — пояснил Дик.

— Вы были ранены? — не удержавшись, пискнул Леопольд и тут же стушевался под суровым взглядом брата.

— Всё равно все узнают, — вздохнул Дик. — Алва не преминёт обмолвиться в гостиных. Я закрыл собой вашего дядю.

Потрясение в глазах у братьев совершенно сбило его с толку и он едва не начал оправдываться.

— Вы сделали что? — произнёс Константин, подаваясь вперёд. Вместо ответа Дик расстегнул ворот мундира, спустил его с плеча вместе с рубашкой и показал шрам.

— Бирисская сабля, — пояснил он. — Господин генерал несколько отвлёкся и не заметил врагов, а я оказался на пути бириссца, ну и вот… Так что я представляю, каково это — лежать и выздоравливать.

— Расскажите о войне, пожалуйста… — благоговейно произнёс Константин. — Я готов слушать вас хоть всю ночь!

Дик испытующе поглядел на него и решил, что можно не приукрашивать события и рассказать обо всём. Ну почти обо всём.

— Хорошо, расскажу. Но сначала позвольте принести вам извинения. Видите ли, одно время я относился к вам с предубеждением…

— Пустое, — отмахнулся Константин. — Я относился к вам совершенно так же, но сейчас готов признать свою ошибку. А теперь рассказывайте, герцог, мы с Лео умираем от любопытства!

Дик едва не уснул, пока ждал скрипа двери.

— Спишь? — спросил Манрик и поставил свечу на прикроватный столик.

— Не сплю… — пробормотал Дик, перевернулся на спину и потянулся.

— Дикон, не делай так, у меня всё же траур… — укорил его Манрик. Дик сел, поймал его за рукава и подёргал к себе.

— А целоваться во время траура можно? — спросил он.

— Наверное, можно… — не слишком уверенно предположил Манрик. Дик, недолго думая, решил это проверить и вцепился в него клещом. Он и забыл, когда они целовались в последний раз. Во время пути в Олларию они просто ложились рядом, не прикасаясь друг к другу, и Дик понял, что изнывает от желания.

— Хватит! — через несколько минут Манрик вырвался и отсел подальше. — Дикон, я не хочу тебя обижать, но потерпи, пожалуйста…

— Я понимаю, — сказал Дик. — Просто без тебя как-то пусто. Послушай, это всё-таки любовь?

Дик тревожно вглядывался в его лицо в ожидании ответа. Но Манрик не ответил, только погладил его по щеке.

Когда он ушёл, Дик долго лежал в темноте, перебирая тяжёлые мысли. То ему казалось, что он обманулся, то чудилось, будто его бросят, едва он перестанет быть таким, каким надлежит быть…

Он заснул только под утро.

Они встретились на следующий день в предпраздничной дворцовой суматохе. Дика с утра терзала странная тревога, он не находил себе места, не реагировал на язвительность Алвы и только и ждал, чтобы торжества поскорее закончились. Алва был, как всегда, небрежен и прекрасен; Дик в пику ему велел вычистить свой мундир, в котором приехал в столицу, и даже не подумал о том, чтобы надеть герцогскую цепь.

— Вы собираетесь поразить общество своей скромностью? — осведомился Алва, когда отнял руки от лица.

— Я выступаю как солдат, сражавшийся за свою страну, — огрызнулся Дик. — Никто не посмеет сказать, что это было не так!

— Разумеется, никто, — успокоил его Алва, расправил кружева и ещё раз взглянул в зеркало, которое висело в кабинете. Дику стало противно смотреть на то, как мужчина прихорашивается, будто молодящаяся матрона, и он ушёл.