Мотыльки

Сона рвалась вперёд, её заносило на поворотах, грохот копыт оглушал Дика, а ещё больше — шёпот, который словно вливался ему в уши. Шёпот говорил, что убийца миновал вот эту подворотню, вот этот проход между домами, что его лошадь не уступает Соне и что он хочет как можно скорее оказаться подальше от места покушения.

Дик осадил бедную мориску у двери, выходящей в залитый помоями переулок. Дверь была ничем не приметна, но Дик знал, что она закрылась минуту назад, а другой человек увёл лошадь вон в тот дворик.

Жаль, что нет пистолета! Дик пнул дверь ногой, и она открылась. Внутри было темно. Он вынул шпагу и приготовился шагнуть в темноту, но в следующий миг на него налетел Моро, который, казалось, заполнил собой весь переулочек.

— Прелестно, юноша, — произнёс Алва и спрыгнул наземь. — И что тут у нас?

Дик посмотрел на маршала: тот держал в руке откуда-то взявшийся пистолет, а на шее у него болтался только что вручённый орден.

— Он там, — кивнул Дик.

— За мной, — скомандовал Алва и нырнул в темноту. Дик бросился вперёд, чувствуя себя так, словно война ещё не кончилась. Он бестолково тыкался во все стороны, что-то свалил, упёрся в стену. Где-то наверху раздался грохот, и Дик, ощупью найдя лестницу, поднялся.

В небольшой комнате под самой крышей обнаружился перевёрнутый стол, Рокэ Алва и ещё один человек, который смотрел на маршала как на Леворукого.

— Ричард, полюбуйтесь, — насмешливо пригласил Алва. — Мне кажется, это он. Уж больно у него преступный вид.

— Это вы стреляли в генерала Манрика? — с порога бухнул Дик, уставившись на предполагаемого преступника.

— Юноша, вы наивны, как эсператистская святая, — усмехнулся Алва, поигрывая пистолетом. — Такие признания делают не здесь… Ступайте-ка вниз, любезнейший, и не вздумайте бежать.

— Это правда он? — спросил Дик внизу, когда подоспевшие гвардейцы вязали пойманного.

Алва помолчал, покрутил пистолет, заткнул его за пояс, сорвал с шеи орден и засунул в карман.

— Я не знаю, как вы его нашли, юноша, но мне кажется, что ваша охота закончилась удачно. Признайтесь, вы его попросту учуяли, как собака?

Он хотел сесть на Моро, но Дик не дал, удержал за рукав и, заглядывая в синие глаза, спросил:

— Вы тоже думаете, что Адгемара убил я?

— Я известный безумец, — ответил Алва. — Поэтому придерживаюсь этого непопулярного мнения. Кстати, юноша, я также считаю, что Рассветные Сады вместо горных склонов в Сагранне устроили тоже вы. А теперь едем. Я велел отвезти Леонарда ко мне домой и готов поспорить, они с Савиньяками пьют без нас. Согласитесь, это несправедливо?

Потом был вечер, подобного которому Дик не мог вспомнить. Они пили вчетвером; Алва, дорвавшись наконец до гитары и получив благодарных слушателей, пел по-кэналлийски и по-морисски, и Дик словно тонул в вине, тепле и мелодиях. Песни рассказывали о любви, о войне и смерти: Дик не понимал ни слова, но был в этом уверен. Он не знал ничего другого, что можно было бы облечь в такие чудесные, то яростные, то тоскливые звуки.

Дик опустил голову Манрику на плечо и не стеснялся этого, считая, что Лионель, так же, как и брат, не будет их осуждать.

Ближе к ночи явился виконт Валме, которому Алва явно обрадовался. Дик насторожился и стал вести себя как положено приличному оруженосцу. Он разливал вино и принимал почтительный вид, слушая речи своего эра, даже пересел ближе к нему. Впрочем, болтал по большей части Валме, пересказывая столичные сплетни, а Дик зато получил возможность перемигиваться с сидящим напротив Манриком. Впрочем, особого веселья они не чувствовали.

Около полуночи Манрик поднялся и сказал, что просит разрешения переночевать в доме Алвы. Дик вызвался показать ему гостевую комнату — и повёл в свою.

Они накинулись друг на друга, едва закрыли дверь. Дик шептал что-то про смерть и про то, что очень испугался, а Манрик просто целовал его запрокинутое лицо.

Дик отпрянул первым.

— Траур… — прошептал он. — Ты же говорил…

Манрик обнял его, словно не желая отпускать.

— Это было раньше. А теперь ты спас мне жизнь ещё раз. И я думаю: пусть мёртвым достаются их холодные могилы, а живым — тёплая постель. Если хочешь — бери меня сам, потому что теперь ты сильнее меня.

— Неправда, — возразил Дик, чувствуя бедром его возбуждение и прижимаясь потеснее. — Я вовсе не такой сильный, как ты думаешь…

— Ты начал слушать себя самого в семнадцать лет, а я вырвался из оков только в тридцать с лишним. Кто из нас сильнее?

Дик молчал, тяжело дыша.

— Ты Повелитель Скал, а я — простой смертный. Ты уже готов принимать такие решения, которых не могу принять я, потому что меня к этому просто не готовили. Так кто сильнее?

— Меня тоже не слишком готовили…

— Неважно. И кому я отдал своё сердце — тот и сильнее меня…

— Ты ничего не путаешь? — уточнил Дик, расстёгивая на нём пояс. — Алва забыт?

— Мы бы ничего не дали друг другу, — хрипло произнёс Манрик. — А ты…

— Понятно, — сказал Дик и утянул его на постель. — Тогда берегись.

Он не обещал быть нежным; впрочем, сегодня нежность им не понадобилась.