Мотыльки

Но маршал не бросил ему вызов и даже не убил на месте. Он просто как-то поскучнел и отвернулся.

— Я вас более не задерживаю, юноша, — сказал он.

Дик помялся у двери. Герцог Окделл должен уметь признавать свои ошибки…

Он шагнул к столу, бросил на него завещание и обнял Алву сзади.

— Вы перепутали меня с генералом Манриком? — спросил тот, застыв, словно статуя.

— Я ни с кем вас не перепутал, — огрызнулся Дик. — Мы с вами сейчас наговорили друг другу много лишнего. Я прошу прощения за то, что оскорбил вас, но не собираюсь отрекаться от правоты своих слов. Мне жаль, что я сделал вам больно… Но кто, кроме меня, может сказать вам правду?

— Юноша, мне не бывает больно, — заверил Алва.

— Вы лжёте, — ответил Дик. — Я слышу это так же ясно, как биение вашего сердца. Вы можете хоть раз в жизни не паясничать, а ответить серьёзно?

— Я вас слушаю, — отозвался Алва. Его плечи под руками Дика казались острыми и хрупкими, и непонятно было, как в этом теле может таиться столь чудовищная сила.

— Что вас гложет, эр Рокэ? — тихо спросил Дик, и обнял Алву покрепче, коснувшись плеча подбородком. — Просто скажите. Мы… мы всё исправим. Просто бывает так… то есть я сам не знаю, но думаю, бывает, что в одиночку не в силах справиться даже вы.

Алва медленно и даже нежно накрыл его руку своей.

— Поверьте, юноша, — ответил он, — вы ровным счётом ничего не можете сделать. Совсем ничего. А теперь ступайте, пока не стало ещё хуже.

— Это как в сказке, да? — спросил Дик. — Когда найери превратилась в человека, чтобы последовать за своим возлюбленным, то в уплату за это лишилась дара речи, а каждый шаг причинял ей боль. Вам больно, но вы не позволяете себе никому об этом сказать. Так?

Алва молчал, да ответа и не требовалось.

— Я думаю, вы просто должны оставить это. Понимаете, как бабочка выбирается из кокона… Оставьте то, от чего вам больно… — прошептал Дик. — Я вот смог — и стал другим.

— К сожалению, юноша, это не то, что можно просто так оставить в стороне, — спокойно ответил Алва. — Вы не опоздаете за наградой?

— Мне не нужна награда, когда мои близкие страдают!

И Дик остро ощущал своё бессилие. В повисшей тишине он слышал, как дышит Алва, чувствовал его тепло и то, как билось его сердце. В любой момент жизнь в теле, которое он прижимает к себе, может оборваться, а он ничего не сможет сделать.

— Эр Рокэ, — позвал он. — Скажите, что вас так мучит…

Алва усмехнулся.

— Вы в совершенстве овладели военным искусством и осаждаете меня по всем правилам, — произнёс он. — Однако это не та тайна, которую следует рассказывать кому бы то ни было. Тем более, что она касается не только меня, но и давно покинувших сей бренный мир… Согласитесь, спросить у них разрешения никак нельзя?

— Эр Рокэ, мы вас защитим, — пообещал Дик. — Обязательно.

— Кто это — мы? — спросил Алва, и Дик понял, что он презрительно кривится.

— Мы, — твёрдо сказал Дик. — Я, Лео, Эмиль и Лионель, виконт Валме — ведь он ваш приятель, не так ли? Да хоть сам Дорак — пусть только попробует не сделать что-нибудь для вас! Я его заколю!

Он не сразу понял, почему Алва вздрагивает, и ужаснулся, что он плачет. Представить его плачущим он не смог бы при всём желании. Но Алва не плакал, а смеялся, и Дик обрадовался — это был хороший знак.

— Позвольте мне предупредить Его Высокопреосвященство о вашем возможном визите! — проговорил маршал сквозь смех. — Всё же у него слабое сердце…

— Разумеется, — серьёзно ответил Дик. — Его связи мне ещё пригодятся. А вы, если хотите, можете записать на мой счёт ещё одно оскорбление. Через два года сочтёмся.

— Непременно, юноша, — пообещал Алва. — Как я могу забыть.

Дик едва рассмотрел вручённый ему орден: его сейчас занимало совсем другое. Церемония закончилась быстро, грудь Дика украсила драгоценная цепь, и он изредка касался ордена, чтобы вернуть себе ощущение реальности. Знал бы Оллар, что за бумага лежит у Дика за пазухой…

Хорошо, что на этой церемонии не было кардинала, видимо, он явился посмотреть только на своего любимчика. Тем лучше. Эр Лионель объяснил, почему Дику нельзя в общем порядке записываться на аудиенцию. Дораку тут же станет об этом известно, и он найдёт способ обернуть всё в свою пользу. Дик не знал, о чём говорил со старшим Савиньяком Алва, но тот готов был помочь. Между кардиналом и другом он выбрал друга, и это не могло не радовать.

Дик скосил глаза: на груди Манрика красовался такой же орден, как у него. Король, кажется, что-то промямлил о том, как сожалеет об утрате. Это вызвало у Дика приступ раздражения, но он тут же подавил его. Король — потомок презренного бастарда, сам он ничего не решает, но с ним нужно быть почтительным… ведь герцог Окделл рискует оказаться ничем не лучше его. За Оллара всё делают его приближённые, за Дика всё решает матушка, хотя считается, что женщина не может быть опекуном мужчины и тем более вмешиваться в дела управления родовыми землями. Пора положить этому конец.

Дик глубоко вздохнул и расправил плечи, ожидая конца церемонии.