Не забывайте мам и родные места!
6 мин, 43 сек 14
Рисунок ИИ.
Посвящается Махире, которая живет в деревне из десяти домов, у которой я купила вчера облепиху. Она приглашала в гости. Вот так, бывает, из разговоров узнаёшь о жизни других людей, а, если суждено встретиться еще пару-три раза, то и вообще становишься хорошими знакомыми, с которыми интересно общаться. И вспомнила про староверческую деревню («Желтое лицо»), стало интересно, живет ли эта маленькая деревушка, или тоже ничего не осталось.
Памяти деревень, которые когда-то были и жили, которые нынче исчезли и забыты, как и многие улицы в городах и поселках.
Деревни не исчезают в один день — они уходят по частям: пустеют дома, зарастают тропы, и вскоре кажется, что их никогда и не было. В деревушке близ столицы осталось всего десять домов — ровно столько, чтобы ещё удерживать это место на карте.
Когда‑то сюда приезжали молодожёны, строили избы, пускали корни — казалось, время здесь течёт иначе и деревня будет жить вечно. Но цивилизации тут не было: почта, школа, колхоз — всё в соседней деревне. Дети уезжали в города, а современность подбиралась всё ближе: стройка заглядывает за околицу, и деревня будто растворяется в лесу, становясь его частью.
Деревня умирала тихо — так, как умирают старые вещи, когда их перестают замечать. Десять домов, десять жизней. А потом осталась одна. И та самая старушка, что знала имена всех, кто когда‑либо ступал на эту землю, помнила, где в грозу трещат старые балки, а где по весне из‑под досок проступает сырость, будто сама земля вздыхает. Это была бабушка МахирА.
Дом её когда‑то давно построил дед её любимого мужа Петруни — ещё до свадьбы, своими руками, вложив в каждый брус и каждый гвоздь надежду на долгую счастливую жизнь. И жизнь эта поначалу и правда была счастливой: МахирА и Петруня жили в нём, смеялись, растили двоих сыновей, слушали, как по ночам шуршит в сенях ветер, а утром поют птицы у крыльца. Но счастье оборвалось безвременно: Петруня умер молодым, ему и сорока не исполнилось. Махира осталась одна с двумя мальчиками на руках.
Годы шли. Сыновья выросли, разъехались по разным городам, женились, завели свои семьи. К матери приезжали редко: то дела, то дорога, то жёны не пускали, но к своим родителям ездили постоянно. Махира всё понимала и не обижалась, но всегда ждала своих сыновей, приглашала соседок на чай, когда у сыновей были дни рождения, вспоминали Петруху и все их общение было — воспоминания, всё их настоящее и будущее — воспоминания. «Твои они, пока при тебе, а женятся — станут жениными мужьями», — говорила она про себя с тихой, усталой улыбкой, ведь это она слышала от бабушек. Она не упрекала, не звала, не требовала. Просто ставила лишний прибор на стол в те редкие дни, когда они всё же приезжали, и смотрела на них так, будто пыталась запомнить каждую морщинку, каждый жест, каждый оттенок голоса.
Потом, когда осталась в деревне одна, она вспоминала детство, разговаривала с собой вслух, чтобы казалось, что она не одна, а рядом с ней те же ее соседки, которые снились ей. Во сне она была счастлива, не одинока. Она здоровалась с тишиной, будто это была соседка, и вспоминала детство так подробно, словно пыталась удержать его руками.
— Скоро, скоро я к вам приду, снова будем вместе!
А деревня когда-то жила-била, и постепенно, со временем, опустела и. Дома один за другим становились заброшками, окна чернели пустыми проёмами, крыши проседали, словно сами здания сгибались под тяжестью тишины. Когда умерла последняя соседка — та, что была моложе МахирЫ на пятнадцать лет, — старушка вдруг остро, до дрожи, испугалась. Она осталась совсем одна среди пустых домов. Кошка Машка давно умерла, козочка тоже сгинула в какой‑то далёкой зиме, и теперь даже простое хозяйство стало для Махиры непосильным. За продуктами она ходила в соседнюю деревушку, медленно, опираясь на палку, и каждый раз, возвращаясь, смотрела на свой дом так, будто боялась, что и он однажды исчезнет, растворится в этой нарастающей тишине.
Деревенские люди стареют рано, но бывают здоровее молодых горожан — в этом Махира видела и гордость, и горькую насмешку судьбы. Её руки всё ещё помнили, как делать яичницу и править крышу, но сил становилось всё меньше, а тишина — всё гуще. И в этой тишине постепенно проступало что‑то ещё, холодное и давящее — не ветер, не скрип старых досок, а нечто иное — тяжёлое, внимательное, будто кто‑то стоял за спиной и ждал.
— Аааа, это ты, — спокойно сказала пустоте старушка, будто поздоровалась с кем-то из соседей.
Мрак был не просто отсутствием света. Он был существом — терпеливым, древним, расчётливым. Он столетиями ждал, неподвижно и бесшумно, как ждёт охотник, зная, что добыча сама выйдет на тропу. Он не торопился, не злился, не радовался. Он просто был — и наблюдал, как жизнь медленно отступает из этих мест, как дома теряют тепло, как голоса становятся тише, а шаги — реже. Он ждал, когда последний огонёк погаснет, когда последний человек перестанет сопротивляться этой тишине.
Посвящается Махире, которая живет в деревне из десяти домов, у которой я купила вчера облепиху. Она приглашала в гости. Вот так, бывает, из разговоров узнаёшь о жизни других людей, а, если суждено встретиться еще пару-три раза, то и вообще становишься хорошими знакомыми, с которыми интересно общаться. И вспомнила про староверческую деревню («Желтое лицо»), стало интересно, живет ли эта маленькая деревушка, или тоже ничего не осталось.
Памяти деревень, которые когда-то были и жили, которые нынче исчезли и забыты, как и многие улицы в городах и поселках.
Деревни не исчезают в один день — они уходят по частям: пустеют дома, зарастают тропы, и вскоре кажется, что их никогда и не было. В деревушке близ столицы осталось всего десять домов — ровно столько, чтобы ещё удерживать это место на карте.
Когда‑то сюда приезжали молодожёны, строили избы, пускали корни — казалось, время здесь течёт иначе и деревня будет жить вечно. Но цивилизации тут не было: почта, школа, колхоз — всё в соседней деревне. Дети уезжали в города, а современность подбиралась всё ближе: стройка заглядывает за околицу, и деревня будто растворяется в лесу, становясь его частью.
Деревня умирала тихо — так, как умирают старые вещи, когда их перестают замечать. Десять домов, десять жизней. А потом осталась одна. И та самая старушка, что знала имена всех, кто когда‑либо ступал на эту землю, помнила, где в грозу трещат старые балки, а где по весне из‑под досок проступает сырость, будто сама земля вздыхает. Это была бабушка МахирА.
Дом её когда‑то давно построил дед её любимого мужа Петруни — ещё до свадьбы, своими руками, вложив в каждый брус и каждый гвоздь надежду на долгую счастливую жизнь. И жизнь эта поначалу и правда была счастливой: МахирА и Петруня жили в нём, смеялись, растили двоих сыновей, слушали, как по ночам шуршит в сенях ветер, а утром поют птицы у крыльца. Но счастье оборвалось безвременно: Петруня умер молодым, ему и сорока не исполнилось. Махира осталась одна с двумя мальчиками на руках.
Годы шли. Сыновья выросли, разъехались по разным городам, женились, завели свои семьи. К матери приезжали редко: то дела, то дорога, то жёны не пускали, но к своим родителям ездили постоянно. Махира всё понимала и не обижалась, но всегда ждала своих сыновей, приглашала соседок на чай, когда у сыновей были дни рождения, вспоминали Петруху и все их общение было — воспоминания, всё их настоящее и будущее — воспоминания. «Твои они, пока при тебе, а женятся — станут жениными мужьями», — говорила она про себя с тихой, усталой улыбкой, ведь это она слышала от бабушек. Она не упрекала, не звала, не требовала. Просто ставила лишний прибор на стол в те редкие дни, когда они всё же приезжали, и смотрела на них так, будто пыталась запомнить каждую морщинку, каждый жест, каждый оттенок голоса.
Потом, когда осталась в деревне одна, она вспоминала детство, разговаривала с собой вслух, чтобы казалось, что она не одна, а рядом с ней те же ее соседки, которые снились ей. Во сне она была счастлива, не одинока. Она здоровалась с тишиной, будто это была соседка, и вспоминала детство так подробно, словно пыталась удержать его руками.
— Скоро, скоро я к вам приду, снова будем вместе!
А деревня когда-то жила-била, и постепенно, со временем, опустела и. Дома один за другим становились заброшками, окна чернели пустыми проёмами, крыши проседали, словно сами здания сгибались под тяжестью тишины. Когда умерла последняя соседка — та, что была моложе МахирЫ на пятнадцать лет, — старушка вдруг остро, до дрожи, испугалась. Она осталась совсем одна среди пустых домов. Кошка Машка давно умерла, козочка тоже сгинула в какой‑то далёкой зиме, и теперь даже простое хозяйство стало для Махиры непосильным. За продуктами она ходила в соседнюю деревушку, медленно, опираясь на палку, и каждый раз, возвращаясь, смотрела на свой дом так, будто боялась, что и он однажды исчезнет, растворится в этой нарастающей тишине.
Деревенские люди стареют рано, но бывают здоровее молодых горожан — в этом Махира видела и гордость, и горькую насмешку судьбы. Её руки всё ещё помнили, как делать яичницу и править крышу, но сил становилось всё меньше, а тишина — всё гуще. И в этой тишине постепенно проступало что‑то ещё, холодное и давящее — не ветер, не скрип старых досок, а нечто иное — тяжёлое, внимательное, будто кто‑то стоял за спиной и ждал.
— Аааа, это ты, — спокойно сказала пустоте старушка, будто поздоровалась с кем-то из соседей.
Мрак был не просто отсутствием света. Он был существом — терпеливым, древним, расчётливым. Он столетиями ждал, неподвижно и бесшумно, как ждёт охотник, зная, что добыча сама выйдет на тропу. Он не торопился, не злился, не радовался. Он просто был — и наблюдал, как жизнь медленно отступает из этих мест, как дома теряют тепло, как голоса становятся тише, а шаги — реже. Он ждал, когда последний огонёк погаснет, когда последний человек перестанет сопротивляться этой тишине.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 2
