Звук сирены разрезал звенящую тишину, висевшую над окружной тюрьмой, заставив человека, стоявшего перед ржавыми воротами, вздрогнуть. За его спиной послышались смешки вооруженных охранников, облаченных в черную форму. Они стояли возле небольшого строения, в котором располагался контрольно-пропускной пункт, и обсуждали прошедший футбольный матч.
106 мин, 1 сек 19108
Суини захлебнулся в порыве ненависти, а мясник вжал голову в плечи и мечтал раствориться в воздухе. Он понял, что эта встреча не кончится для него ничем хорошим, если он немедленно не уберется отсюда. Краем глаза здоровяк косился на дверь и выжидал момент, чтобы взять ноги в руки и дать деру. Он даже разработал некий план: сначала оказаться на улице, а потом прямиком к судье. Еще один донос и этого цирюльник четвертуют на площади! Но чтобы план осуществился, нужно как-то ослабить внимание этого чертового парикмахера.
— Я просьбу выполнял судьи! Такие просьбы, как приказ, ты же понимаешь, — мясник сделал попытку встать, но Тодд навалился на него всем весом и вжал в кресло.
— Не все приказы нужно выполнять. Строчил донос… Чтобы судья «милейший» завладел чужой женой, а ты соседским домом, да?
— Я… Я тебя вспомнил! — дядя Ловетт от ужаса округлил глаза. — Ты тот самый парикмахер…
Суини отступил назад на несколько шагов и театрально засмеялся.
— А я думал, что мясники помнят только кровавые куски и разделанные туши!
— Я уважаемая личность, я знаком с самим судьей! — здоровяк попытался нагнать ужаса на Тодда. — Тебе это с рук не сойдет! На этот раз смертный приговор тебе обеспечен. Я такого про тебя напишу, что…
Договорить он не успел.
— Передай привет дьяволу! — Суини молнией метнулся к мяснику и взмахнул бритвой.
Отточенная сталь вспорола горло, и кровь хлынула фонтаном в разные стороны. Тодд замер, словно мраморное изваяние, осознав, что натворил. Он выронил бритву и стал пятиться назад, пока без сил не опустился на кровать. Дядя Ловетт хрипел и пытался зажать рану руками. Он сполз на пол, опрокинув кресло, и стал захлебываться собственной кровью. Через минуту наступила гробовая тишина.
— Прости, Отец наш, овцу заблудшую, ибо не знает она, что творит, — священник Эбеттор перекрестился и отошел от распятия.
Он осмотрел внутреннее убранство церкви, в которой служил уже почти тридцать лет, и пожалел, что прихожан почти не осталось. Кресла бы обновить, потерлись за долгие годы. Нынешние обитатели Луишема не особо жаждали общаться со Всевышним. Многие потеряли веру: если Он существует, то почему допустил, что мир скатился в тлен?! Почему позволил городу погрязнуть в пороках? Либо бог ослеп, либо его просто нет, но в любом случае, если ему плевать на горожан, то последние решили платить ему той же монетой.
А ведь необходимо пополнить запас свечей, еще ежемесячное пожертвование в приют Святой Анны, где полным-полно детишек. Он и так ограничивает себя во всем, в чем только можно. Хорошо еще дочь не требует от него многого, растет послушной и неприхотливой. Эбеттор души не чает в девушке, хоть она и не приходится ему родней по крови. Двадцать лет назад кто-то подбросил малютку в бельевой корзине к дверям его прихода. С тех самых пор пастор и заботится о ней. Но сама Элиза, так звали девушку, не знала этого. Она считала священника своим настоящим отцом. Ни к чему ей знать правду. Кому будет приятно, если ему скажут, что его бросили в младенчестве на улице? Такой человек, рано или поздно, может озлобиться на весь мир и натворить таких дел, что целый монастырь не отмолит его грехов.
Священник тяжело вздохнул, вновь повернулся к огромному распятию и перекрестился.
— Отец, — прозвучал прекрасный, тонкий голос за его спиной. — Отец, ты не знаешь, куда подевалось белье, что я развесила сушиться в келье?
Пастор покачал головой и пошел навстречу белокурой девушке, одетой в простое льняное платье и старую вязаную кофточку.
— Дитя моё, — Эбеттор заключил дочь в объятия и поцеловал в лоб. — Зачем перед иконой, над свечами? Грешно.
— Святая дева мне простит, а над свечами высохнет быстрее, — попыталась оправдаться та, прижимаясь к отцу.
— К тому же ты сама знаешь, что свечи нынче в дефиците, да и пожара в храме только не хватало.
Элиза улыбнулась и, высвободившись из крепких объятий отца, перекрестилась, глядя на распятие.
— Ты служишь Господу уже немало лет, и я в молитвах дни и ночи провожу. Неужто он допустит?
Священник поправил ворот сутаны и горько усмехнулся.
— Он? Допустит… Святая простота, как у тебя все ясно и прозрачно.
Эбеттор стоял спиной к входу в церковь, закрывая собой Элизу, и не видел, как в исповедальню кто-то зашел. Он услышал только, как хлопнула дверца. Девушка выглянула из-за отцовского плеча.
— Ступай, а я займусь мирскими делами. Не бойся за меня, я буду осторожна и постараюсь не спалить наш приход.
Элиза серой мышкой прошмыгнула в тайный ход за алтарем, а священник направился в исповедальню, вслушиваясь в эхо собственных шагов, что летало под сводами храма.
Эбеттор сел на скрипучий стул и прикрыл глаза, чтобы привыкнуть к полумраку, царящему внутри. По ту сторону сетчатой перегородки раздался тяжелый вздох и мужской голос произнес.
— Мне нужно исповедаться, святой отец…
Пастор откинулся на спинку стула.
— Я готов тебя выслушать, сын мой и отпустить тебе твои грехи, ведь воля моя — это воля Отца нашего, а он, как ты знаешь, милостив. Покайся.
Вновь прозвучал вздох.
— Я просьбу выполнял судьи! Такие просьбы, как приказ, ты же понимаешь, — мясник сделал попытку встать, но Тодд навалился на него всем весом и вжал в кресло.
— Не все приказы нужно выполнять. Строчил донос… Чтобы судья «милейший» завладел чужой женой, а ты соседским домом, да?
— Я… Я тебя вспомнил! — дядя Ловетт от ужаса округлил глаза. — Ты тот самый парикмахер…
Суини отступил назад на несколько шагов и театрально засмеялся.
— А я думал, что мясники помнят только кровавые куски и разделанные туши!
— Я уважаемая личность, я знаком с самим судьей! — здоровяк попытался нагнать ужаса на Тодда. — Тебе это с рук не сойдет! На этот раз смертный приговор тебе обеспечен. Я такого про тебя напишу, что…
Договорить он не успел.
— Передай привет дьяволу! — Суини молнией метнулся к мяснику и взмахнул бритвой.
Отточенная сталь вспорола горло, и кровь хлынула фонтаном в разные стороны. Тодд замер, словно мраморное изваяние, осознав, что натворил. Он выронил бритву и стал пятиться назад, пока без сил не опустился на кровать. Дядя Ловетт хрипел и пытался зажать рану руками. Он сполз на пол, опрокинув кресло, и стал захлебываться собственной кровью. Через минуту наступила гробовая тишина.
— Прости, Отец наш, овцу заблудшую, ибо не знает она, что творит, — священник Эбеттор перекрестился и отошел от распятия.
Он осмотрел внутреннее убранство церкви, в которой служил уже почти тридцать лет, и пожалел, что прихожан почти не осталось. Кресла бы обновить, потерлись за долгие годы. Нынешние обитатели Луишема не особо жаждали общаться со Всевышним. Многие потеряли веру: если Он существует, то почему допустил, что мир скатился в тлен?! Почему позволил городу погрязнуть в пороках? Либо бог ослеп, либо его просто нет, но в любом случае, если ему плевать на горожан, то последние решили платить ему той же монетой.
А ведь необходимо пополнить запас свечей, еще ежемесячное пожертвование в приют Святой Анны, где полным-полно детишек. Он и так ограничивает себя во всем, в чем только можно. Хорошо еще дочь не требует от него многого, растет послушной и неприхотливой. Эбеттор души не чает в девушке, хоть она и не приходится ему родней по крови. Двадцать лет назад кто-то подбросил малютку в бельевой корзине к дверям его прихода. С тех самых пор пастор и заботится о ней. Но сама Элиза, так звали девушку, не знала этого. Она считала священника своим настоящим отцом. Ни к чему ей знать правду. Кому будет приятно, если ему скажут, что его бросили в младенчестве на улице? Такой человек, рано или поздно, может озлобиться на весь мир и натворить таких дел, что целый монастырь не отмолит его грехов.
Священник тяжело вздохнул, вновь повернулся к огромному распятию и перекрестился.
— Отец, — прозвучал прекрасный, тонкий голос за его спиной. — Отец, ты не знаешь, куда подевалось белье, что я развесила сушиться в келье?
Пастор покачал головой и пошел навстречу белокурой девушке, одетой в простое льняное платье и старую вязаную кофточку.
— Дитя моё, — Эбеттор заключил дочь в объятия и поцеловал в лоб. — Зачем перед иконой, над свечами? Грешно.
— Святая дева мне простит, а над свечами высохнет быстрее, — попыталась оправдаться та, прижимаясь к отцу.
— К тому же ты сама знаешь, что свечи нынче в дефиците, да и пожара в храме только не хватало.
Элиза улыбнулась и, высвободившись из крепких объятий отца, перекрестилась, глядя на распятие.
— Ты служишь Господу уже немало лет, и я в молитвах дни и ночи провожу. Неужто он допустит?
Священник поправил ворот сутаны и горько усмехнулся.
— Он? Допустит… Святая простота, как у тебя все ясно и прозрачно.
Эбеттор стоял спиной к входу в церковь, закрывая собой Элизу, и не видел, как в исповедальню кто-то зашел. Он услышал только, как хлопнула дверца. Девушка выглянула из-за отцовского плеча.
— Ступай, а я займусь мирскими делами. Не бойся за меня, я буду осторожна и постараюсь не спалить наш приход.
Элиза серой мышкой прошмыгнула в тайный ход за алтарем, а священник направился в исповедальню, вслушиваясь в эхо собственных шагов, что летало под сводами храма.
Эбеттор сел на скрипучий стул и прикрыл глаза, чтобы привыкнуть к полумраку, царящему внутри. По ту сторону сетчатой перегородки раздался тяжелый вздох и мужской голос произнес.
— Мне нужно исповедаться, святой отец…
Пастор откинулся на спинку стула.
— Я готов тебя выслушать, сын мой и отпустить тебе твои грехи, ведь воля моя — это воля Отца нашего, а он, как ты знаешь, милостив. Покайся.
Вновь прозвучал вздох.
Страница 11 из 29
