Наизнанку

Главным образом, более всего тревожили сны, которые не сообщали отдыха и покоя, а наоборот мучили и тревожили Костюкова. Засыпая, он видел то же, что окружало его, когда он бодрствовал: квартиру и обстановку, и двор за окном. Но еще и сгущающуюся тьму над Москвой, и Петра Иваныча со своей компанией, излучающих эту тьму. И много других неблаговидных лиц, подобно Петру Иванычу снующих туда и сюда на летающих автомобилях или тарелках с огнями по окружности, какие можно увидеть в передачах об НЛО, или вообще без транспорта. И эти личности входили в дома, учреждения, посещали больницы, метро и отделения милиции, вокзалы и аэропорты, волочились за людьми на улицах, следовали по пятам ничего не подозревающих людей и что-то подсказывали, к чему-то подталкивали, а иногда подталкивали и под колеса автотранспорта. Что происходило за пределами Москвы, Игорь Романович не знал, туда не заводили его сны. Но хорошо представлял себе, что совершается или совершится, скажем, в московском доме таком-то на улице такой-то. И когда к соседу сверху ночью пришел Борис Васильевич, то утром Костюков не был удивлен известием, что соседа застрелили под утро неизвестные, непонятно как пришедшие и удалившиеся, несмотря на охраняемый подъезд и расставленные по периметру дома видеокамеры.

Трудно стало Игорю Романовичу. Ко многому человек привыкает, смерть и страдания со временем уже не так сильно затрагивают чувства хирурга, солдата на войне или работника кладбища, но не могут стать совсем привычными и рутинными. Так устроена жизнь: то, что случается с другими, может случиться со всяким человеком, и всякий это понимает. Поэтому состоятельный человек боится разорения, а олимпийский чемпион — поражения в спортивном соревновании. Это, должно быть, и толкает людей на глупости и низкие поступки, а равно и на постоянную заботу о том, чтобы не упустить свой шанс, сделаться в чем-то значительнее и весомее, думал Костюков. И заботы обвивали его, как тонкие прочные нити, он ощущал себя мелкой рыбешкой, запутавшейся в сети, напрасно попавшейся, негодной к употреблению и предназначенной впоследствии быть выброшенной, и все-таки отчего-то заплывшей в сонную заводь, где догадливые рыбаки позаботились об удачном улове.

Впрочем, не только унылые картины рисовали сновидения Игоря Романовича. Фигурировали в них и другие граждане, не из тех, кто скрывает свой страх, бежит от страха или замещает его неприязнью к подобным себе, а уверенные и спокойные. Эти тоже посещали людей, некоторых и сопровождали. При их появлении тьма рассеивалась, и на фоне черного города они казались одиноко горящими светильниками в разных его частях. В их поведении и отношениях с обыкновенными москвичами Костюков не мог найти привычной логики, их влияние казалось решающим, но было явлением редким, далеко не повсеместным. Они не призывали и не принуждали, будто держась в стороне от происходящего, предоставляя всякому свободу выбора и самостоятельность в принятии решений и действиях. Это обстоятельство сильно тревожило Игоря Романовича, который полагал, что будь он на их месте, вступился бы за любого, любому помог и подсказал бы, как и что. Но и на своем месте ничего подобного не предпринимал, ограничиваясь одними рассуждениями, жалея, как водится, самого себя, и себе самому желая покоя и счастья. Поэтому, возможно, однажды зашедший к нему подобный гражданин только покачал головой и исчез, безнадежно махнув рукой. Костюкову тогда приснилось, что он бросился вслед за исчезающим гостем и даже окно открыл, и кричал в темную пустоту, чтобы тот вернулся, но от его криков проснулась во дворе бесхозная собака и залаяла, и свет в нескольких квартирах зажегся уютными желтыми прямоугольниками окошек. Костюков замолчал, и собака замолчала тоже, и лампы в жилищах гасли одна за другой, и стало темнее, чем было.