Если быть точным, это происходило не вчера и уж тем более не позавчера. Так повелось, что подобные явления происходят в то самое время, когда мы их замечаем, а значит, постоянно, прямо сейчас. Такова природа некоторых вещей…
92 мин, 16 сек 11051
Утром следующего дня, направляясь в кухню с намерением сварить кофе, Игорь Романович услышал под ногами отчетливый шелест, и протерев глаза, поглядев под ноги, обнаружил вчерашнюю папку и вложенный в нее листок порванными и измятыми. «Вот как!» — глубокомысленно произнес он и в тот же день приобрел еще целую кипу папок, на всякий случай. И восстановил в одной из них утраченные записи.
Случаи подобного вандализма иногда повторялись, но без уничтожения канцелярского имущества. То рядом с пожеланием Костюкова возникала злая рожица, будто ребенок рисовал в скучном учебнике, то строка оказывалась зачеркнутой и так далее. Игорь Романович добросовестно записывал свою мысль еще раз, а иногда и по нескольку раз, и вскоре эпистолярный терроризм как-то сам собой затух. Видимо, господа, приставленные к Костюкову, утомились бороться с тем, что, по их мнению, решающего значения не имело.
Как-то утром, стоя у окна и глядя в неприбранное весеннее пространство двора, с чашкой горячего кофе в руке, Игорь Романович поймал себя на мысли, что несерьезен он, легковесен и где-то даже ветрен, словно какая-нибудь старшеклассница. Доверчив слишком, что не делает ему чести в его-то возрасте! Зачем он шел за Петром Иванычем в унылое неосвещенное пространство московского двора, шел за неизвестным человеком, подозрительным и нахальным? Для чего не проявил мужества и упорства, чего бы это ни стоило? Почему принял от Петра Иваныча злосчастную папку, без которой теперь и жить не может? Но подумав хорошенько, Костюков пришел к выводу, что по-другому действовать и не смог бы при сложившихся обстоятельствах. Всё так сложилось, что иного как бы и не было предусмотрено, будто на роду ему написано терпеть тайный беспощадный диктат настойчивых граждан разнузданной профессии: сначала Юрия Никифоровича, потом — кошмарного Петра Иваныча, а теперь еще Бориса Васильевича и какого-то Санька, досаждающих мелкими кознями и шалостями. Вот, вчера, скажем, Игорь Романович принимал душ. Намылил голову шампунем, напевал что-то, и вдруг обратил внимание, что занавеска, отделяющая санузел от ванны, медленно отодвигается. Мужчина даже вздрогнул: неожиданным и неприятным ему, голому, показалось это обстоятельство. Еще более неприятным было увидеть, что занавеску отодвинула знакомая рука Санька, в перстнях, настоящих и татуированных на пальцах, узловатая и наглая. В пене, прикрыв причинные места одной рукой, другой Костюков сам отдернул клеенку и действительно обнаружил ухмыляющегося частого гостя, который без стеснения оглядев Костюкова, произнес:
— Моешься? Зря! Таким как ты не отмыться!
И со смехом покинул ванную.
Игорь Романович оглядел себя. И правда, оказалось, что он весь в какой-то липкой грязи, вроде мазута, и ему снова пришлось мыться, долго и добросовестно оттирая тело жесткой мочалкой.
И теперь, стоя у окна, Костюков допустил даже мысль о возможном своем сумасшествии, о том, что нет никаких Петров Иванычей и прочих нехороших персонажей, что они только кажутся, представляются. И наверняка какой-нибудь профессор, светило психологической науки, поставил бы суровый диагноз Игорю Романовичу, и, возможно, так было бы лучше, появилась бы надежда, а лечение, наверное, оказало бы свое благотворное воздействие, и пройдя все необходимые процедуры, Костюков почувствовал бы себя обновленным и уверенным, способным заново начать строить свою жизнь, начать с нуля в какой-нибудь компании, департаменте, офисе… Но папка… Вон она — лежит на полке, настоящая, ее можно взять в руки, ощутить текстуру картона, перелистать страницы… Папка — факт. Как и «Дело N», содержащееся в ней. И если она — фикция, игра больного воображения, то как же квартира? Как банковский счет, пополняющийся по мере необходимости? Нет, тут никакая профессура со всей своей наукой не поможет, замолчит скромно, разведет беспомощно руками.
А между тем, нервы Игоря Романовича на пределе. И хотелось бы медикаментозной поддержки, квалифицированной консультации, но как бы не стало хуже: может, этого и добивается Петр Иваныч. А если не этого, то он тоже выдумает что-нибудь, чтобы досадить, унизить, свести счеты с непослушным Игорем Романовичем.
Случаи подобного вандализма иногда повторялись, но без уничтожения канцелярского имущества. То рядом с пожеланием Костюкова возникала злая рожица, будто ребенок рисовал в скучном учебнике, то строка оказывалась зачеркнутой и так далее. Игорь Романович добросовестно записывал свою мысль еще раз, а иногда и по нескольку раз, и вскоре эпистолярный терроризм как-то сам собой затух. Видимо, господа, приставленные к Костюкову, утомились бороться с тем, что, по их мнению, решающего значения не имело.
Как-то утром, стоя у окна и глядя в неприбранное весеннее пространство двора, с чашкой горячего кофе в руке, Игорь Романович поймал себя на мысли, что несерьезен он, легковесен и где-то даже ветрен, словно какая-нибудь старшеклассница. Доверчив слишком, что не делает ему чести в его-то возрасте! Зачем он шел за Петром Иванычем в унылое неосвещенное пространство московского двора, шел за неизвестным человеком, подозрительным и нахальным? Для чего не проявил мужества и упорства, чего бы это ни стоило? Почему принял от Петра Иваныча злосчастную папку, без которой теперь и жить не может? Но подумав хорошенько, Костюков пришел к выводу, что по-другому действовать и не смог бы при сложившихся обстоятельствах. Всё так сложилось, что иного как бы и не было предусмотрено, будто на роду ему написано терпеть тайный беспощадный диктат настойчивых граждан разнузданной профессии: сначала Юрия Никифоровича, потом — кошмарного Петра Иваныча, а теперь еще Бориса Васильевича и какого-то Санька, досаждающих мелкими кознями и шалостями. Вот, вчера, скажем, Игорь Романович принимал душ. Намылил голову шампунем, напевал что-то, и вдруг обратил внимание, что занавеска, отделяющая санузел от ванны, медленно отодвигается. Мужчина даже вздрогнул: неожиданным и неприятным ему, голому, показалось это обстоятельство. Еще более неприятным было увидеть, что занавеску отодвинула знакомая рука Санька, в перстнях, настоящих и татуированных на пальцах, узловатая и наглая. В пене, прикрыв причинные места одной рукой, другой Костюков сам отдернул клеенку и действительно обнаружил ухмыляющегося частого гостя, который без стеснения оглядев Костюкова, произнес:
— Моешься? Зря! Таким как ты не отмыться!
И со смехом покинул ванную.
Игорь Романович оглядел себя. И правда, оказалось, что он весь в какой-то липкой грязи, вроде мазута, и ему снова пришлось мыться, долго и добросовестно оттирая тело жесткой мочалкой.
И теперь, стоя у окна, Костюков допустил даже мысль о возможном своем сумасшествии, о том, что нет никаких Петров Иванычей и прочих нехороших персонажей, что они только кажутся, представляются. И наверняка какой-нибудь профессор, светило психологической науки, поставил бы суровый диагноз Игорю Романовичу, и, возможно, так было бы лучше, появилась бы надежда, а лечение, наверное, оказало бы свое благотворное воздействие, и пройдя все необходимые процедуры, Костюков почувствовал бы себя обновленным и уверенным, способным заново начать строить свою жизнь, начать с нуля в какой-нибудь компании, департаменте, офисе… Но папка… Вон она — лежит на полке, настоящая, ее можно взять в руки, ощутить текстуру картона, перелистать страницы… Папка — факт. Как и «Дело N», содержащееся в ней. И если она — фикция, игра больного воображения, то как же квартира? Как банковский счет, пополняющийся по мере необходимости? Нет, тут никакая профессура со всей своей наукой не поможет, замолчит скромно, разведет беспомощно руками.
А между тем, нервы Игоря Романовича на пределе. И хотелось бы медикаментозной поддержки, квалифицированной консультации, но как бы не стало хуже: может, этого и добивается Петр Иваныч. А если не этого, то он тоже выдумает что-нибудь, чтобы досадить, унизить, свести счеты с непослушным Игорем Романовичем.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 24 из 27
