Не смотри в глаза Горгоны

— Зато я любил книги. Я много читал, очень много. Это, — он кивнул на кучу книг, — жалкая часть того, что я прочел… Я ходил на книжные рынки, хотел найти что-то ин-тересное. И однажды нашел книгу, старую, в черной обложке. «Практический оккультизм», так, кажется, она называлась. Издание еще до революции.

Я ее купил и… Стал заниматься. Тайные символы, каббала, призыв демонов… К двенадцати годам я безошибочно рисовал семь священных пентаграмм и знал наизусть заклятья, дающие власть над слабыми духами.

Я стал хуже учиться, но мать ничего не могла мне сделать. Я научился управлять ей. Это просто, если знать, как. Рисуешь пентаграмму, прячешь после обряда под кровать, а ночью… Ночью призываешь тех, кто делает маму послушней.

Кирилл улыбнулся, но улыбка вышла жуткой, словно червь изогнулся под темными стеклами очков.

— Однажды, когда меня здорово избили, я захотел отомстить. Я просил у демонов по-мощи, говорил, что отдам все, что они захотят.

— Свою душу?

— Нет. Зачем им одна душа, когда можно забрать и десять, и сто? Я не стану рассказывать подробности, но после той ночи я проснулся и понял, что стал другим. Что-то вошло в меня извне, пока я спал. Я видел страшные сны, и знал, что это реальность. Если бы ты знал, что происходит здесь сейчас, каждую минуту, какие сущности рыщут вокруг нас, толкают, нашептывают, и дергают твою душу… Думаешь, ты сам принимаешь решения? Думаешь, сам решил прийти сюда?

Кирилл захохотал. Каркас сжал рукоять пистолета.

— Ты никто. Ты даже не пешка. Ты пустой звук, который прозвучит и исчезнет, не оставив ничего. Убьешь меня, — презрительно зашептал Кирилл, — исчезнешь в пустоте. Не убьешь — все равно исчезнешь. Достанешься Им на корм. Потому что мы — лишь развлечение для Них, игрушки. Жизнь бессмысленна, дружок! Ты ничего не меняешь, ничего не можешь изменить. Разве ты никогда не чувствовал, будто что-то внутри влияет на тебя, на твои решения? Тебе кажется: это твой характер, воля. Нет! Нет ха-рактера, нет воли, есть Их воля и желание, и мы делаем то, что Они нам скажут… Каркас слушал безумный бред и думал. Не над тем, что ему говорили, а о том, чем закончится этот цирк. Ясно, что из этой комнаты выйдет только один.

— Сколько народу ты убил?

— Много, — кивнул Кирилл, — очень много. В тюрьме убивал, на гражданке, в армии. И ведь не всех хотел… Так получалось. Они… Они хотят убивать, а не я. Эманации умирающих, их страх и боль — все это они жрут. Душа бессмертна, но у нее семь оболочек, и некоторые весьма съедобны для Них… А я устал от этого, веришь?

Каркас не верил никому. А нелюдям — тем более.

— Я даже мать свою убил, — уже тише, другим тоном произнес Кирилл, — понимаешь, свою мать! И многих, кого знал. Я ходил в церковь, к знахарям — ничего, никто ничего не мог. Кто видел око — тот умирал. Задыхался. И тогда я решил бороться. Я не хотел больше убивать. Купил очки, чтобы Они не могли убивать, когда захотят. Представляешь, так просто: черные очки!

Кирилл нахмурился.

— Только ты не знаешь, какая мука не дать им то, чего они хотят… Они душат меня каждую ночь, терзают, требуют… Я и сейчас их слышу… Палец гостя лег на курок.

— Иногда я не выдерживал. Недавно меня ограбили, и я снял очки. Они были довольны, и я спокойно спал. Сегодня ко мне пришел еще один. Хотел убить. Я не сопротивлял-ся. И пусть бы убил… Но он потребовал снять очки. Я не хотел… Тогда он сам их снял. Это твой друг?

Каркас кивнул.

— Мне жаль, — сказал Кирилл.

— Правда. Мне давно безразличны люди, большинство — мерзкие твари, не заслуживающие жизни. Но я устал так жить и хочу прощения от Бога.

— Прощения? — сверкнул железной фиксой Каркас.

— Ты гонишь! Да кто такого простит?

— Нет, я думаю, нет такого греха, чтобы не простить. Ты ведь тоже убивал. Убива-ал. Я знаю. Они мне говорят.

— Не так, — процедил Каркас.

— Какая разница, если нас с тобой дергает одна ниточка? Это Они, а не мы виноваты, значит, нас можно простить. В церквях образа висят великих князей и царей — а знаешь, сколько народу они положили? И своих и чужих? И ничего — святые! Хотя… откуда тебе знать, ты по истории, наверно, трояк имел, и тот натянули… Кирилл захихикал.

— С богом ты сам договаривайся, а я тебя прощать не буду, понял? — проговорил Каркас.

Кирилл пошевелил пальцами, наклонил голову, словно пытаясь рассмотреть гостя из-под толстых черных стекол. Потом откинулся к стене:

— Ну, что ж, стреляй. Мне хотелось выговориться, поговорить хоть с кем, хоть с убийцей… Теперь даже легче. Я рад, что ты пришел. Убьешь меня — я буду жертвой, глядишь, часть грехов простится… Убей меня, Миша. Тебя ведь Мишей зовут? Я помню. И Они знают.

Каркас сжал зубы. Рука устала держать ствол, но стрелять он не хотел.

— Я хочу, чтобы ты меня убил, — проговорил Кирилл.

— Прямо сейчас. Если не выстре-лишь — сниму очки. Я больше не могу так, понимаешь?

Его левая рука медленно поднялась к лицу.

— Они хотят посмотреть на тебя… Каркас вскочил со стула. Перехватил руку Кирилла, но тот усмехнулся:

— У меня есть вторая рука.