Небо сохраняется через сны когда Бога нет дома

— Он всегда пытался сделать из меня что-то вроде домашнего пса, — начинаю я — Мальчика на побегушках. Своего личного раба или прислуги. Он был одержим желанием того, что должен иметь того кто бы ему прислуживал. Это смахивало на манию. И раз уж у него тогда не было никаких препятствий, он решил сделать такового из меня. Никто не спросил тогда хочу ли я того или нет. Он просто посадил меня на цепь. В буквальном смысле. Он купил мне собачий ошейник и водил меня так даже по улицам. Никто ничего не спрашивал. По большей части по тому, что люди безразличны в своём роде и им просто пофиг. А если и спрашивали, то он отвечал просто: «Мы играем». Они верили, ведь никто не хотел вдаваться в подробности. Район у нас был маленький и тихий, все друг друга знали и он прослыл у соседей этаким примерным мальчиком. Мать лежала в местной больнице уже три года подряд с парализованными ногами, а отец просто свинтил сразу после моего рождения. Когда родилась двойня, он понял, что прокормить не сможет, что не потянет всё это дерьмо и свалил с другой женщиной, той у которой не было детей. Дети ему были не нужны. Сестра родилась с каким-то врождённым дефектом или пороком, хрен сейчас знает, что там было. Короче она не прожила и трёх лет. Скончалась. Я не сильно вдавался из-за чего. На неё мне было пофиг. Да и на брата было пофиг. Неприятности накрывали нашу семью одна за другой. Много смертей. Умирали мои тётки, дядьки. Какие-то бабушки, дедушки, кузены и дальние родственники. Отец умер. Но мне, по сути, плевать на них на всех было. Я их почти не знал. Я ждал когда же очередь брата, но он всё держался. Мать почти всегда лежала в больницах. У неё были постоянные проблемы с ногами. Потом они и вовсе отказали. Он с облегчением вздохнул. Почему с облегчением? Ну потому что теперь он мог осуществить мечту детства. Меня не волновали их смерти. Меня волновало и дико расстраивало лишь одно. Что у других всё было нормально. Прямо под носом всё моё детство у меня в пример были семьи соседей. Они были так счастливы. Папы, мамы. Любимые братья и сёстры. Они вместе играли и шутили. Они были так веселы и радостны. Матери встречали отцов с вкусным ужином, а те приносили пакеты с разными вкусностями. Дети вешались ему на шею. А я сидел на чердаке нашего дома и отчаянно смотрел на них в крохотное запыленное окно. Я часто жалел себя, но никогда не ныл. Я никогда не распускал сопли ни смотря на всё это. У меня не было хороших родственников, таких, которые бы меня любили. Меня вообще никто не любил, что уж там. Не было вкусной еды. Да и вообще я по большей части питался собачим кормом с сосиками, во-первых, потому что он не умел готовить, а во-вторых потому что «собаке собачья еда». Я всегда был личной прислугой. Раб. Так он меня звал. Он придумывал мне разные собачьи клички. Он никогда не звал меня по имени. Он заставлял меня представляться по-собачьи. Это звучало приметно так: «Привет, меня зовут собака Рин». Я ел из собачьей миски, но спать он не позволял мне нигде кроме как с ним рядом. У него была дикая фобия. Он не мог спать один. Ему обязательно был нужен кто-то кто бы проводил с ним ночь. Просто рядом. Он никогда и не спал один. Я не знаю как он начал справляться когда я сбежал. Но меня это больше не волновало. Не знаю почему, но тот ошейник в котором я проходил столько лет, я таскал с собой в дальнейшем везде. Я хранил и храню его как память. Как экспанат. Я не знаю зачем. Как что-то из прошлой жизни. Он был кожаным и весь потрёпанный, с металическим кольцом для поводка. И поводок остался. У меня никогда не было собаки, потому что он говорил, что одной собаки в доме уже хватает. Та собака — я. Ошейник был с регулятором, но моя шея до сих пор осталась в садинах от того, что он всегда мне слишком давил. Он намеренно сдавливал его, и ослабевал лишь тогда когда я был слишком послушен. Но, увы, такое было редко. Нет, не по тому, что я не слушался. Потому что он всегда обещал, но никогда не выполнял. Он всегда так делал. Но я никогда не отчаивался. Я знал, что рано или поздно либо он сдохнет, либо я сбегу. Вышло так, что сбежал я. Как так получилось? Я загремел в больницу. Одной зимой я простудился. Банальная простуда. Ничего особенного. Но я не лечился. Она меня едва не убила. Он вынужден был отправить меня в больницу. Он просиживал там все часы посещения. Нет, нет, он сидел там не по тому что, волновался за меня, а для того, чтоб я не удрал. Но, как это часто бывает, и из больниц сбегают. И я сбежал. Была зима. Я был слаб. В одной больничной пижаме. Люди не пытались меня остановить. А я не знал куда бежать. Бежать то было некуда. Была ночь, потому что днём сбежать было никак из-за вечного наблюдения. Начался снег. Я с босыми ногами. Они совершенно окочанели. Был канун Рождества. На улицах полно ёлок, рождественских игрушек, Санта-Клаусы стоят на каждом шагу и трясут мелочь с прохожих. Кругом гирлянды, подарки и праздник. Рождественская суета. Все бегают туда-сюда, они тебя практически не замечают. Будь ты в больничной пижаме или с космическим шлемом на голове. И меня никто не заметил. Я пробежал в таком виде пару кварталов, после чего, полностью окочанев, упал. Я уснул прямо на дороге. Я попал под машину. Удар был таким мощным, что у меня в ушах эхом отдало. Как током. Я долго не мог понять, что это было, но это было так необычно. Никогда не мог и подумать, что под машины люди попадают с такими ощущениями. Этот парень, он взял меня на руки и усадил в машину, а я умолял не везти меня в больницу. Ему проблемы тоже были не нужны. Ведь он сбил меня. Он привёз меня к себе домой, напоил горячим чаем, закутал в плед и начал расспрашивать, что я делал на дороге, в одной пижаме ночью. Я попытался ему объяснить. Тогда он оставил меня у себя. Я прожил у него месяц. Но потом тоже сбежал. Я так и не вернулся. Не вернулся попращаться в живую. Мне было слишком стыдно. Стыдно за то, что он спас меня, а я так сбежал. После этого я оказался здесь. Мне тогда было 18.