Небо сохраняется через сны когда Бога нет дома

«Вот такого рода дерьмо со мной приключилось» — так я закончил своё повествование о детстве.

— «Он» это кто? Кто тебя держал там?

— Мой брат — улыбаюсь — да, и такие братья бывают.

— Ты ненавидешь людей потому что тогда они были безразличны?

— Они всегда безразличны к тому, что их не касается. Люди убоги сами по себе и их по возможности вообще лучше избегать.

— Тебе тоже досталось… — смотрю в пол.

— Это плюс. Это помогло мне понять людей. Думаю я не зря терпел всё это дерьмо.

В один миг я пересмотрел свой взгляд на Рина, на его брата, на его жизнь, на его отношение к людям. Мне казалось, что Рин всегда был таким. Таким наглым, дерзким, что всегда так жил. Теперь я полагал, что от части он имел право вести себя так и говорить людям гадости.

Я до сих пор фильтрую им сказанное. Не могу понять его брата. Не могу понять того, как Рин стал таким, как он так изменился. Почему он унижает людей, ведь он всю жизнь сам был унижен и должен понимать их.

Его настроение упало от этих воспоминаний. Мне было жаль. Ещё я не понимал, почему он мне всё это рассказал. Возможно ли это из-за того, что теперь я буду болтаться с ним всю жизнь или тому была другая причина?

— Поэтому ты просишь меня оставаться с тобой каждую ночь? У тебя то же самое, что и у твоего брата?

— Я никогда в жизни не спал один. Пробовал. Но не могу. У меня начинается дикая паника. Это фобия. Он сам не спал один и приучил меня к этому. Может смешно, но я всегда боялся темноты. Оставаться в темноте один. Я всегда вызывал себе проституток. Нет, ни для того, чтоб потрахаться, а чтоб они просто полежали рядом. Чтоб у меня не было этих фобий. Они смеялись надо мной, называли меня своим самым странным клиентом, а я им приказывал заткнуться и дать мне спокойно поспать… — усмехаюсь — а они ложились рядом со мной и гладили меня по голове. Меня это вырубало моментально.

Почему-то у него нет одного пальца на левой руке. Раньше я этого не замечал. Мизинец обрезан буквально под корень. Он говорит, что он его отморозил той ночью когда сбежал из больницы. Говорит, что на ногах нет ещё трёх пальцев. Что видел как их отрезали, потому что находился под местной анастезией. Врачи пугали его тем, что он мог так и ноги отморозить если б побегал так ещё по городу.

Я и не думал, что людям могут отрезать ноги или ещё что-то. Как же они жили без этого? Рин говорил, что они катаются на инвалидных креслах, используют костыли и протезы. Никогда не слышал ни о чём подобном. Он говорил, что его мать прокаталась так много лет подряд, после чего всё равно умерла, но не от того, что у неё были проблемы с ногами, а от чего-то другого.

Я не стал об этом думать. Я ложу свою голову ему на колени и мы ждём их…

Она смотрит на меня наклонившись. Она так близко, что я успеваю разглядеть все тонкости её лица, все прелести и изъяны её макияжа. Её большие голубые глаза и тройной слой туши для ресниц делающей их невероятно длинными. Она закрывает свой рот двумя руками как от изумления и с восторгом визжит.

— Ааааааа! Божечки! Какой же ты миленький! — она с любовью трепет меня за щёки, смеётся и только повторяет какой я милый.

Мне она нравится. Она такая естественная и открытая. Такая весёлая и прямодушная. Она одета во всё белое. Белые легинсы, белая юбка с кружевами, белый меховой полушубок, даже волосы белые. Единственное что контрастило, это её яркий макияж и длинные, густые, чёрные ресницы.

— Прекращай — недовольный голос Рина.

— Риииин?! Где ты нашёл такую прелесть? Он невероятно мил! Просто невероятно!

— Офигеть как я польщён.

— Хаха… где ты пропадал? — она обнимает его, крепко-крепко — мы соскучились.

— «Мы» это ты имеешь в виду только себя? Где остальные?

— Сейчас подойдут. Они будут рады тебе, я уверена.

Рин обнимает меня, я утыкаюсь носом ему в грудь. Он гладит меня рукой по голове. Ждёт остальных. Курит.

Она странно смотрит на нас. То на него, то на меня. Осмысливает. Выдаёт…

— Вы что, «вместе» типа?

Рин молчит и курит.

— Да — говорю за него и подымаю глаза, смотрю на его реакцию. Он слегка улыбается и затягивается.

— Что?! Рин! Ты сраный извращенец! Он же совсем ребёнок!

— И что?

— Ты в своём уме! Ему же лет 13! Ты что такое творишь, засранец?!

— Мне 15 — успокаиваю её.

— А какая разница!? Ты ещё ребёнок! Фу! Рин! — она хватает меня за руку, забирает меня у него, бережно меня обнимает, как мамочка, дует губы, смотрит на Рина как на преступника. От неё здорово пахнет. Парфюмом и шоколадными пирожными. Мне нравится её запах. Мех на её полушубке шекотит моё лицо. Она гладит меня по волосам. Жалеет. Говорит, что Рин изврат и чтоб я ему не потакал.

— О Боже… да кто кого принуждает… — фамильярно отворачивается.

— Ага, совратил мальчика, а теперь не при делах! Знаю я тебя! Он тебя совратил, да? Ну совратил же? — она трясёт меня за плечи, смотрит мне в глаза.

— Я сам — улыбаюсь.

— Ага, сам он совратился… вот какой, а!

— А что, похоже на правду — смеётся Рин.