Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
184 мин, 41 сек 1859
Что это вообще такое? Откуда оно взялось? Что за тварь такая и что ей нужно от меня?
Мои шаги по дороге слышны, как глухие удары барабанов — раз, два, раз, два.
Что она может мне сделать? Вот это, пожалуй, главный вопрос? Она вообще реальна?
Я вспоминаю парту блондинки и скользкую слизь, капающую с её сумки.
Еще как реальна!
Твою мать. Мать твою!
Узкая улица вливается в широкий поток людей и машин. Слава Богу. Я шагаю уже не так быстро, сердце успокаивается и дрожь в руках уже практически не видна. Затравленным зверем я озираюсь по сторонам. Люди меня не замечают — они спешат по своим делам, и я не вхожу в зону их интересов, поэтому я для них невидимка. Быстро пересекаю огромную стоянку перед торговым центром, рассекая потоки людей, идущих мимо в разных направлениях. Я иду к центральному входу, но мне не туда, я прохожу мимо, чтобы добраться до огромных ворот с торца здания. Я огибаю стену, заворачиваю за угол, и мне в лицо светит яркая вывеска:
«Автомойка 24/7»
Несколько машин дожидаются своей очереди — две легковушки и один внедорожник стоят одна за другой, напротив въезда. Рядом с урной курят хозяева машин. Открытая пасть ворот светится, оттуда льется музыка, мелькают фигуры автомойщиков, словно мурашей, снующих туда-сюда вокруг мокрых авто — кто-то напенивает, кто-то «отбивает» машину из аппарата высокого давления, кто-то вытирает насухо, кто-то забирается в салон с тряпкой и стеклоочистителем. Тут жизнь бьет ключом и некогда рассиживаться, а иначе не заработаешь. Интересно, где работала незолотая молодежь до того, как начали массово открываться автомойки? Это хорошо, что ворота уже открыты, иначе пришлось бы продираться мимо администратора, а это мне сейчас совершенно ни к чему. Я прохожу мимо троих, что курят у самых ворот и устремляюсь прямо в облако пара, музыки и болтовни. Прохожу мимо одного поста, второго, третьего, подхожу к четвертому и изо всех сил напрягаю глотку:
— Привет. Нам надо поговорить.
Он поворачивается ко мне, и задумчивый взгляд обретает осмысленность — грубую и жестокую. Не выключая «Кёрхер6», он отводит глаза и кричит, пытаясь переорать автомат:
— Я занят!
— Хрена с два! Ты просто говорить не хочешь! — ору я.
— Хотел деликатнее!
— В задницу твою деликатность! Мне очень нужно поговорить!
— Мне некогда!
— Значит, я буду ждать, пока освободишься! — крикнула я, развернулась и пошла на выход. Мне все равно стоять ли возле ворот мойки или у него над душой — домой мне дороги нет, так что выбирать не из чего.
Тим смотрит мне в спину и хмурит брови — так он становится похожим на сурового самурая — а затем выдыхает, матерится и кричит кому-то из парней, чтобы тот подменил его.
Он догоняет меня у самых ворот. Честно говоря, когда я слышу его топот за своей спиной, с меня словно снимают слона, который все это время сидел на моей шее. Он поравнялся со мной, мы огибаем здание и заворачиваем за угол, где практически никогда нет людей и шума — здесь можно нормально поговорить.
— Что случилось? — спрашивает Тимур.
Я поднимаю глаза. Синяк стал еще темнее, а по краям уже превратился в тошнотворно-желтый, густые черные брови нахмурены, глаза смотрят в пол и время от времени бросают на меня взгляды, словно камни — крохотные, быстрые и весьма болезненные. Губы поджаты, нос — в пол. Опускаю глаза — руки в карманах. Он переминается с пяток на носки. Психует. Конечно, я бы тоже психовала, если бы мне дали от ворот поворот на глазах у изумленной публики. Понятно, что никто толком не слышал, о чем мы говорили, но те, у кого ушки на макушке да нет проблем с совестью, кое-что да услышали. А те из них, у кого язык, как помело, не побрезговали растрезвонить новость по всему учебному заведению. Опыт показывает, что если в этом нехилом уравнении остается всего лишь один — единственный человек — на следующий день о тайнах твоей личной жизни знает весь колледж.
Ну и с чего мне начать? Сказать, что мне жаль? А если мне не жаль? Если я была совершенно откровенна тогда и не хочу врать сейчас? Я в него не влюблена ни капельки, но он — мой самый близкий человек. Так неужели я виновата в том, что он — мужского пола и весьма некстати влюблен? Мне сейчас позарез нужен друг, а не парень, так как мне отделить одно от другого и, желательно, без использования хирургической пилы и скальпеля?
— Мне мерещится жуткая тварь, — говорю я. — Я вижу то, чего нет.
Смотрю на его глаза, которые становятся круглее, на открывающийся рот, слышу ошарашенное безмолвие и думаю — угадала я или нет?
Мы сворачиваем к узкой улочке, что ведет к моему дому и остаемся совершенно одни — если еще пару кварталов назад мимо проходили люди, то здесь уже никого нет. Мы идем вдвоем в кромешной тишине. Тимур обдумывает мои слова, а я мысленно благодарю его уже за тот подвиг, что он совершил для меня десять минут назад — отпросился с работы и шел со мной ко мне домой. Чтобы еще раз прояснить ситуацию и разрядить молчание, я говорю:
Мои шаги по дороге слышны, как глухие удары барабанов — раз, два, раз, два.
Что она может мне сделать? Вот это, пожалуй, главный вопрос? Она вообще реальна?
Я вспоминаю парту блондинки и скользкую слизь, капающую с её сумки.
Еще как реальна!
Твою мать. Мать твою!
Узкая улица вливается в широкий поток людей и машин. Слава Богу. Я шагаю уже не так быстро, сердце успокаивается и дрожь в руках уже практически не видна. Затравленным зверем я озираюсь по сторонам. Люди меня не замечают — они спешат по своим делам, и я не вхожу в зону их интересов, поэтому я для них невидимка. Быстро пересекаю огромную стоянку перед торговым центром, рассекая потоки людей, идущих мимо в разных направлениях. Я иду к центральному входу, но мне не туда, я прохожу мимо, чтобы добраться до огромных ворот с торца здания. Я огибаю стену, заворачиваю за угол, и мне в лицо светит яркая вывеска:
«Автомойка 24/7»
Несколько машин дожидаются своей очереди — две легковушки и один внедорожник стоят одна за другой, напротив въезда. Рядом с урной курят хозяева машин. Открытая пасть ворот светится, оттуда льется музыка, мелькают фигуры автомойщиков, словно мурашей, снующих туда-сюда вокруг мокрых авто — кто-то напенивает, кто-то «отбивает» машину из аппарата высокого давления, кто-то вытирает насухо, кто-то забирается в салон с тряпкой и стеклоочистителем. Тут жизнь бьет ключом и некогда рассиживаться, а иначе не заработаешь. Интересно, где работала незолотая молодежь до того, как начали массово открываться автомойки? Это хорошо, что ворота уже открыты, иначе пришлось бы продираться мимо администратора, а это мне сейчас совершенно ни к чему. Я прохожу мимо троих, что курят у самых ворот и устремляюсь прямо в облако пара, музыки и болтовни. Прохожу мимо одного поста, второго, третьего, подхожу к четвертому и изо всех сил напрягаю глотку:
— Привет. Нам надо поговорить.
Он поворачивается ко мне, и задумчивый взгляд обретает осмысленность — грубую и жестокую. Не выключая «Кёрхер6», он отводит глаза и кричит, пытаясь переорать автомат:
— Я занят!
— Хрена с два! Ты просто говорить не хочешь! — ору я.
— Хотел деликатнее!
— В задницу твою деликатность! Мне очень нужно поговорить!
— Мне некогда!
— Значит, я буду ждать, пока освободишься! — крикнула я, развернулась и пошла на выход. Мне все равно стоять ли возле ворот мойки или у него над душой — домой мне дороги нет, так что выбирать не из чего.
Тим смотрит мне в спину и хмурит брови — так он становится похожим на сурового самурая — а затем выдыхает, матерится и кричит кому-то из парней, чтобы тот подменил его.
Он догоняет меня у самых ворот. Честно говоря, когда я слышу его топот за своей спиной, с меня словно снимают слона, который все это время сидел на моей шее. Он поравнялся со мной, мы огибаем здание и заворачиваем за угол, где практически никогда нет людей и шума — здесь можно нормально поговорить.
— Что случилось? — спрашивает Тимур.
Я поднимаю глаза. Синяк стал еще темнее, а по краям уже превратился в тошнотворно-желтый, густые черные брови нахмурены, глаза смотрят в пол и время от времени бросают на меня взгляды, словно камни — крохотные, быстрые и весьма болезненные. Губы поджаты, нос — в пол. Опускаю глаза — руки в карманах. Он переминается с пяток на носки. Психует. Конечно, я бы тоже психовала, если бы мне дали от ворот поворот на глазах у изумленной публики. Понятно, что никто толком не слышал, о чем мы говорили, но те, у кого ушки на макушке да нет проблем с совестью, кое-что да услышали. А те из них, у кого язык, как помело, не побрезговали растрезвонить новость по всему учебному заведению. Опыт показывает, что если в этом нехилом уравнении остается всего лишь один — единственный человек — на следующий день о тайнах твоей личной жизни знает весь колледж.
Ну и с чего мне начать? Сказать, что мне жаль? А если мне не жаль? Если я была совершенно откровенна тогда и не хочу врать сейчас? Я в него не влюблена ни капельки, но он — мой самый близкий человек. Так неужели я виновата в том, что он — мужского пола и весьма некстати влюблен? Мне сейчас позарез нужен друг, а не парень, так как мне отделить одно от другого и, желательно, без использования хирургической пилы и скальпеля?
— Мне мерещится жуткая тварь, — говорю я. — Я вижу то, чего нет.
Смотрю на его глаза, которые становятся круглее, на открывающийся рот, слышу ошарашенное безмолвие и думаю — угадала я или нет?
Мы сворачиваем к узкой улочке, что ведет к моему дому и остаемся совершенно одни — если еще пару кварталов назад мимо проходили люди, то здесь уже никого нет. Мы идем вдвоем в кромешной тишине. Тимур обдумывает мои слова, а я мысленно благодарю его уже за тот подвиг, что он совершил для меня десять минут назад — отпросился с работы и шел со мной ко мне домой. Чтобы еще раз прояснить ситуацию и разрядить молчание, я говорю:
Страница 24 из 50
