Представленная ниже рукопись одна из немногих бумаг, уцелевших после большого пожара, в 1672 году разразившегося в дворянском имении Н., что располагалось среди живописных лесов Орловской губернии. Причины самого пожара, к сожалению, навсегда скрыты от нас чередой прошедших лет. Известно нам только то, что в огне погиб сам автор рукописи, он же — владелец разрушенной усадьбы…
48 мин, 46 сек 5699
Коридор, в котором я находился, был пуст, тих и тёмен, если не считать скупого света одинокой свечи, закреплённой на стене в отдаленной стороне покоев. Я позвал мальчика по имени, но лишь насмешливое гулкое эхо было мне ответом. Вокруг ни души. Я снял со стены свечу и, озаряя себе путь, двинулся вперёд, изредка касаясь рукою шершавой стены. Я продолжал звать Митьку, но всё же менее громче, чем раньше. Отголоски бесстрастного эха страшили меня. Весьма смутно я представлял куда следует идти и что предпринять; в сердце зарождалась паника. Вместе с тем закралась беспощадная уверенность, что с Митькой случилось что-то страшное, хотя слепое юношеское упрямство отрицало это.
Не на шутку встревоженный, я ускорил шаг, и сердце моё застучало подобно колоколу. Помню, как заглядывал во все кельи, что попадались по пути, но видел там лишь пустоту и темень, да затхлый дух, которым меня обдавало всякий раз. Куда же подевались все монахи, которым полагалось сейчас мирно спать в своих кельях? Они словно все разом исчезли, и никаких признаков людского присутствия здесь не ощущалось. В этом я убедился твёрдо, осмотрев последнюю брошенную келью. Сражённый отчаянием, я тяжело опустился на монашескую лежанку и застыл, словно бездушный истукан, озаряемый тонким пламенем свечи. И лишь пальцы мои судорожно стискивали найденное тут же на ложе деревянное распятье как последнее средство, могущее помочь в моей беде и наставить на правильный путь.
До меня не доносилось ни звука. Весь монастырь словно замер в ожидании чего-то… Звенящая тишина довлела над его вековыми стенами, отнимая всяческую надежду на прощение и спасение, стирая всякие иллюзии о радостной беспечности людского бытия. Казалось, я был единственным живым человеком в этой огромной каменной гробнице, в которой заживо похоронили себя шестнадцать человек. И Митька, и я вполне можем разделить их участь…
При мысли о том пальцы мои с ещё большей силою стиснули распятье, и только сейчас я почувствовал в этом прикосновении нечто странное. Я поднял свечу выше и осветил святой образ. Это было вполне традиционное изображение Христа, почти в локоть высотой, весьма умело вырезанное из дерева. Терновый венец, потеки крови, глубоко запавшие очи страдальца, разведённые в стороны тонкие руки, измождённое тело с выступающими ребрами, повязка на бедрах, сведённые будто в судороге ноги — всё как и полагается. Вот только невесть откуда взявшиеся глубокие одиночные отметины, через равное расстояние покрывали торс, бедра и голени Спасителя…
Какое-то мгновение я сидел, не шелохнувшись, не имея ни одной мысли. В оцепенении своём я не ощущал горячего воска, капавшего мне на руку. Запоздалое озарение заставило меня преисполниться ужасом и гадливостью. С невыразимым чувством ненавистного прикосновения я отбросил от себя распятье и вскочил на ноги.
В сей краткий миг я испытал удушье, страх, гнев и отвращение… Отвращение к этому мертвому месту и тем молчаливым людям-теням, что населяли его.
Глубокие клиновидные отметины, оставленные на теле Спасителя, не могли быть ничем иным, кроме как следами человеческих зубов.
Не помню как, но ноги сами собой вынесли меня вон из кельи. Нельзя было терять больше времени. Нужно как можно быстрее отыскать Митьку и любыми силами выбираться из этой мрачной обители.
Снаружи простирался ночной полумрак, что пришлось весьма ко времени и позволило мне остаться незамеченным. Монастырь ожил и вся братия его воспряла ото сна. Надежно укрытый тьмой, почти слившись со стеной, я стал невольным свидетелем странного ночного шествия. Освещая себе дорогу трепетавшими свечами, монахи вереницей группами по двое-трое человек выходили из дверей главного собора и целенаправленно шли к приземистому зданию деревянной церкви. Шаг их был размерен, ни одного лишнего движения. Лица покрыты капюшонами, у всех до одного. Слышались приглушённые благостные песнопения без слов, что удивительно слаженно и смиренно выводил этот хор живых теней. Каждый монах имел при себе какую-либо ношу, взятую им из собора: священные потиры (15), широкие округлые блюда, подносы и кувшины. Но что за столь позднее время избрали они для молитвы? Что всё это значит?
Вопросы эти оставались без ответа, и тем больше росло беспокойство. Я не смел двинуться с места, пока все пятнадцать монахов не скрылись во внутренности тёмной церквушки. Вместе с ними исчезло и пламя свечей. Стало темно, тревожно.
Еще какое-то время я упорно вглядывался в окружавшую меня темень, желая убедиться, что рядом больше нет никого. Разум мой лихорадочно искал всевозможные пути, как незаметно проникнуть в церковь и отыскать мальчика, когда одно мельчайшее обстоятельство привлекло моё внимание. Тоненькая полоска света чуть просачивалась сквозь оконные ставни второго этажа притихшей каменной постройки, стоящей поодаль от монашеских жилищ. То была башня, где жил настоятель монастыря.
Не на шутку встревоженный, я ускорил шаг, и сердце моё застучало подобно колоколу. Помню, как заглядывал во все кельи, что попадались по пути, но видел там лишь пустоту и темень, да затхлый дух, которым меня обдавало всякий раз. Куда же подевались все монахи, которым полагалось сейчас мирно спать в своих кельях? Они словно все разом исчезли, и никаких признаков людского присутствия здесь не ощущалось. В этом я убедился твёрдо, осмотрев последнюю брошенную келью. Сражённый отчаянием, я тяжело опустился на монашескую лежанку и застыл, словно бездушный истукан, озаряемый тонким пламенем свечи. И лишь пальцы мои судорожно стискивали найденное тут же на ложе деревянное распятье как последнее средство, могущее помочь в моей беде и наставить на правильный путь.
До меня не доносилось ни звука. Весь монастырь словно замер в ожидании чего-то… Звенящая тишина довлела над его вековыми стенами, отнимая всяческую надежду на прощение и спасение, стирая всякие иллюзии о радостной беспечности людского бытия. Казалось, я был единственным живым человеком в этой огромной каменной гробнице, в которой заживо похоронили себя шестнадцать человек. И Митька, и я вполне можем разделить их участь…
При мысли о том пальцы мои с ещё большей силою стиснули распятье, и только сейчас я почувствовал в этом прикосновении нечто странное. Я поднял свечу выше и осветил святой образ. Это было вполне традиционное изображение Христа, почти в локоть высотой, весьма умело вырезанное из дерева. Терновый венец, потеки крови, глубоко запавшие очи страдальца, разведённые в стороны тонкие руки, измождённое тело с выступающими ребрами, повязка на бедрах, сведённые будто в судороге ноги — всё как и полагается. Вот только невесть откуда взявшиеся глубокие одиночные отметины, через равное расстояние покрывали торс, бедра и голени Спасителя…
Какое-то мгновение я сидел, не шелохнувшись, не имея ни одной мысли. В оцепенении своём я не ощущал горячего воска, капавшего мне на руку. Запоздалое озарение заставило меня преисполниться ужасом и гадливостью. С невыразимым чувством ненавистного прикосновения я отбросил от себя распятье и вскочил на ноги.
В сей краткий миг я испытал удушье, страх, гнев и отвращение… Отвращение к этому мертвому месту и тем молчаливым людям-теням, что населяли его.
Глубокие клиновидные отметины, оставленные на теле Спасителя, не могли быть ничем иным, кроме как следами человеческих зубов.
Не помню как, но ноги сами собой вынесли меня вон из кельи. Нельзя было терять больше времени. Нужно как можно быстрее отыскать Митьку и любыми силами выбираться из этой мрачной обители.
Снаружи простирался ночной полумрак, что пришлось весьма ко времени и позволило мне остаться незамеченным. Монастырь ожил и вся братия его воспряла ото сна. Надежно укрытый тьмой, почти слившись со стеной, я стал невольным свидетелем странного ночного шествия. Освещая себе дорогу трепетавшими свечами, монахи вереницей группами по двое-трое человек выходили из дверей главного собора и целенаправленно шли к приземистому зданию деревянной церкви. Шаг их был размерен, ни одного лишнего движения. Лица покрыты капюшонами, у всех до одного. Слышались приглушённые благостные песнопения без слов, что удивительно слаженно и смиренно выводил этот хор живых теней. Каждый монах имел при себе какую-либо ношу, взятую им из собора: священные потиры (15), широкие округлые блюда, подносы и кувшины. Но что за столь позднее время избрали они для молитвы? Что всё это значит?
Вопросы эти оставались без ответа, и тем больше росло беспокойство. Я не смел двинуться с места, пока все пятнадцать монахов не скрылись во внутренности тёмной церквушки. Вместе с ними исчезло и пламя свечей. Стало темно, тревожно.
Еще какое-то время я упорно вглядывался в окружавшую меня темень, желая убедиться, что рядом больше нет никого. Разум мой лихорадочно искал всевозможные пути, как незаметно проникнуть в церковь и отыскать мальчика, когда одно мельчайшее обстоятельство привлекло моё внимание. Тоненькая полоска света чуть просачивалась сквозь оконные ставни второго этажа притихшей каменной постройки, стоящей поодаль от монашеских жилищ. То была башня, где жил настоятель монастыря.
Страница 11 из 14
