Представленная ниже рукопись одна из немногих бумаг, уцелевших после большого пожара, в 1672 году разразившегося в дворянском имении Н., что располагалось среди живописных лесов Орловской губернии. Причины самого пожара, к сожалению, навсегда скрыты от нас чередой прошедших лет. Известно нам только то, что в огне погиб сам автор рукописи, он же — владелец разрушенной усадьбы…
48 мин, 46 сек 5700
До сих пор не ведаю, что же внушило мне мысль найти какое-либо оружие, прежде чем отыскать здешнего владыку. Возможно, мне вспомнился тот холодный змеиный взгляд, которым тот одарил моего юного спутника, отчего разум мой на мгновение затуманил гнев, что был сродни звериному бешенству. Не было сомнений, что именно по его приказу мальчик был похищен, а я оказался заперт в келье, тут и говорить не о чем.
Осторожно двигаясь вдоль стены, я достиг той покосившейся бревенчатой кладовой, что заметил ещё ранним вечером. Хлипкий засов не стал для меня ощутимой преградой. Внутри среди затупившихся мотыг, вил, серпов и согнутых кос я едва ли не на ощупь нашёл покрытый ржавчиной, но всё ещё ладный и массивный топор на длинной рукояти. Вооружившись этим колуном, я почувствовал себя много увереннее, страх несколько притупился. И к тому же я теперь отчётливо представлял, куда следует идти.
За считанные мгновения я добрался до башни и взошёл по лестнице на второй этаж. Здесь также было темно. Как бы я не был разъярён, но всё же сумел совладать с собою. Тихо приблизился к двери кельи и приник к ней, прислушиваясь. Я не ошибся в своих догадках: келья была не пуста. Изнутри приглушённо и как будто во сне доносилось размеренное бормотание. Настоятель молился. Через некоторое время наступила полная тишина, нарушаемая лишь биением моего сердца. Из-за двери донесся лёгкий продолжительный шелест… Снова тишина… Опять неразборчивая человеческая речь… И опять тишина, из которой понемногу стали вырождаться странные чавкающие звуки, будто некое хищное животное работало челюстями. Мороз пополз по моей коже; я изо всех сил стиснул топор, прижал его к груди. А то, что находилось по ту сторону двери, всё так же грызло, кусало, сглатывало и шумно втягивало в себя воздух. Страх вновь завладел мною. Не в силах противостоять ему, я, что было сил, обрушил топор на массивную дверь. Я бил и крушил дубовые доски, разбрасывая сухие щепы, разбивал запоры. Наконец дверь со страшным грохотом распахнулась вовнутрь, и я бешено ринулся вперёд.
В просторной келье горело десятка два свечей, было очень светло, и я увидел всё. Видел скорчившегося на полу игумена с насмерть перепуганным белым лицом. От его былой величавости и степенности не осталось и следа. Неприкрытое выражение преступника, учинившего тяжкое злодеяние, отражалось в его горящих безумием глазах. Его чёрная ряса у живота была заляпана бурыми пятнами… Его подбородок и обнажённые до локтей руки также были в крови. Сотрясаясь всем телом, он прижимался к толстой ножке стола, что стоял прямо посреди комнаты…
… А на нём, о горе! лицом вниз лежало обнажённое тело ребёнка. Он был мёртв, и, судя по всему, смерть его не была лёгкой: обрывок пеньковой верёвки до сих пор обвивал тонкую шею. Меня самого затрясло при виде Митькиных неподвижных рук и ног, белокурых волос, растрепавшихся по плечам. Тонкие детские пальцы, так привычно выполнявшие тяжелую работу, согнулись в предсмертной судороге. Его ягодицы и часть левого бедра были зверски разорваны… растерзаны… изгрызаны упырём в человечьем обличье… Страшные кровавые раны уродовали тонкое детское тельце, коему уже не суждено стать телом взрослого мужа. Здесь же, по правую руку от стола на полу стояла небольшая купель с водою, в которой мальчик был омыт перед тем как…
Я чувствовал, что пол уходит у меня из-под ног, а взор заволакивает кипучая пелена ярости. Видимо, она перекинулась и на стоящего на коленях изверга, и тот задрожал от страха, ожидая возмездия. Вот только никакого раскаяния не было видно в его горящих зрачках. Безумие его было сродни дьявольскому лукавству и гордыне, что значительно возвышало его над той безропотной паствой, что представляли из себя молодые монахи. Как и они все, настоятель испытывал сильнейший страх перед божественным ликом, иначе почему все иконы и распятье, находившиеся в келье, все до единого укрыты плотным воздухом (16) … Не им ли он хотел скрыть следы своего чудовищного богопротивного злодеяния? Фанатичная набожность не удержала его от смертоубийства на потребу своим мерзостным прихотям. Выходит, Господь и в самом деле ослеп, раз не в его силах остановить беспощадную руку, что так жестоко оборвала жизнь этого мальчонки, который стал для меня родным человеком. В лице Митьки я снова обрёл родного брата… только чтобы вскоре вновь потерять его.
«За что?» — процедил я сквозь зубы, и при этом выродок затрясся пуще прежнего.
«Божьим попущением… Божьим попущением, — запричитал он, — не желал того, а и вовсе не желал… на то воля Господа… Он снизошел до меня, дабы предупредить, что на земля всея вскоре разверзнется ад… смерть всем грешащим… Лишь верные рабы его спасутся… Он указал на путь к спасению, разрешил пищу, что насытит нас и дарует силы… Великий пост закончился, настало время разговения… Господь наш всемогущ, он знает»…
Осторожно двигаясь вдоль стены, я достиг той покосившейся бревенчатой кладовой, что заметил ещё ранним вечером. Хлипкий засов не стал для меня ощутимой преградой. Внутри среди затупившихся мотыг, вил, серпов и согнутых кос я едва ли не на ощупь нашёл покрытый ржавчиной, но всё ещё ладный и массивный топор на длинной рукояти. Вооружившись этим колуном, я почувствовал себя много увереннее, страх несколько притупился. И к тому же я теперь отчётливо представлял, куда следует идти.
За считанные мгновения я добрался до башни и взошёл по лестнице на второй этаж. Здесь также было темно. Как бы я не был разъярён, но всё же сумел совладать с собою. Тихо приблизился к двери кельи и приник к ней, прислушиваясь. Я не ошибся в своих догадках: келья была не пуста. Изнутри приглушённо и как будто во сне доносилось размеренное бормотание. Настоятель молился. Через некоторое время наступила полная тишина, нарушаемая лишь биением моего сердца. Из-за двери донесся лёгкий продолжительный шелест… Снова тишина… Опять неразборчивая человеческая речь… И опять тишина, из которой понемногу стали вырождаться странные чавкающие звуки, будто некое хищное животное работало челюстями. Мороз пополз по моей коже; я изо всех сил стиснул топор, прижал его к груди. А то, что находилось по ту сторону двери, всё так же грызло, кусало, сглатывало и шумно втягивало в себя воздух. Страх вновь завладел мною. Не в силах противостоять ему, я, что было сил, обрушил топор на массивную дверь. Я бил и крушил дубовые доски, разбрасывая сухие щепы, разбивал запоры. Наконец дверь со страшным грохотом распахнулась вовнутрь, и я бешено ринулся вперёд.
В просторной келье горело десятка два свечей, было очень светло, и я увидел всё. Видел скорчившегося на полу игумена с насмерть перепуганным белым лицом. От его былой величавости и степенности не осталось и следа. Неприкрытое выражение преступника, учинившего тяжкое злодеяние, отражалось в его горящих безумием глазах. Его чёрная ряса у живота была заляпана бурыми пятнами… Его подбородок и обнажённые до локтей руки также были в крови. Сотрясаясь всем телом, он прижимался к толстой ножке стола, что стоял прямо посреди комнаты…
… А на нём, о горе! лицом вниз лежало обнажённое тело ребёнка. Он был мёртв, и, судя по всему, смерть его не была лёгкой: обрывок пеньковой верёвки до сих пор обвивал тонкую шею. Меня самого затрясло при виде Митькиных неподвижных рук и ног, белокурых волос, растрепавшихся по плечам. Тонкие детские пальцы, так привычно выполнявшие тяжелую работу, согнулись в предсмертной судороге. Его ягодицы и часть левого бедра были зверски разорваны… растерзаны… изгрызаны упырём в человечьем обличье… Страшные кровавые раны уродовали тонкое детское тельце, коему уже не суждено стать телом взрослого мужа. Здесь же, по правую руку от стола на полу стояла небольшая купель с водою, в которой мальчик был омыт перед тем как…
Я чувствовал, что пол уходит у меня из-под ног, а взор заволакивает кипучая пелена ярости. Видимо, она перекинулась и на стоящего на коленях изверга, и тот задрожал от страха, ожидая возмездия. Вот только никакого раскаяния не было видно в его горящих зрачках. Безумие его было сродни дьявольскому лукавству и гордыне, что значительно возвышало его над той безропотной паствой, что представляли из себя молодые монахи. Как и они все, настоятель испытывал сильнейший страх перед божественным ликом, иначе почему все иконы и распятье, находившиеся в келье, все до единого укрыты плотным воздухом (16) … Не им ли он хотел скрыть следы своего чудовищного богопротивного злодеяния? Фанатичная набожность не удержала его от смертоубийства на потребу своим мерзостным прихотям. Выходит, Господь и в самом деле ослеп, раз не в его силах остановить беспощадную руку, что так жестоко оборвала жизнь этого мальчонки, который стал для меня родным человеком. В лице Митьки я снова обрёл родного брата… только чтобы вскоре вновь потерять его.
«За что?» — процедил я сквозь зубы, и при этом выродок затрясся пуще прежнего.
«Божьим попущением… Божьим попущением, — запричитал он, — не желал того, а и вовсе не желал… на то воля Господа… Он снизошел до меня, дабы предупредить, что на земля всея вскоре разверзнется ад… смерть всем грешащим… Лишь верные рабы его спасутся… Он указал на путь к спасению, разрешил пищу, что насытит нас и дарует силы… Великий пост закончился, настало время разговения… Господь наш всемогущ, он знает»…
Страница 12 из 14
