Очищение

Покуда игумен лепетал, я приметил, что ряса его противоестественно оттопыривается ниже пояса. Резким движением я ухватил настоятеля за полу и, задрав чёрное одеяние, явил на свет его срамной уд, напрягшийся и уподобившийся скотьему рогу. Его покрывала кровь, кровь мальчика. Стоило лишь гадать, когда этот Ирод совершил своё гнусное непотребство, до или после смерти. Подступили слёзы горечи, я отвёл глаза от коленопреклонённого чудовища, приложил ладонь к мягкому боку мальчика. Нет, не стоит тешить себя пустыми надеждами. В этом теле уже не теплилась жизнь.

Топорище выскользнуло из моих ослабевших пальцев, лезвие с тяжёлым звоном ударило в пол. Взвизгнув от ужаса, настоятель с неожиданной прытью вскочил на ноги и, непрестанно вереща, бросился к закрытому окну. Всем телом обрушился он на ставни, выбил их и вывалился наружу. Через какое-то мгновение глухой удар известил, что настоятель окончил свой жизненный путь у подножия башни. Изверг, носивший священный сан, предпочёл смерть жалкого труса, каким он, несомненно, являлся всю свою никчёмную жизнь…

Я остался наедине с мёртвым телом мальчика. Невыразимая скорбь душила меня. Пришлось отвернуться к окну, вдохнуть чистого воздуха. Мерцающее сияние звёзд слабо освещало распластанное на земле бездыханное тело в чёрных одеждах. Что ж, поделом ему. По крайней мере, руки мои не запятнаны кровью злодея… Хотя, положа руку на сердце, убийство такого душегуба я не считал бы смертным грехом. И жажда мести по-прежнему тихо клокотала в груди. Но как бы страшно это не звучало, Митьку было уже не вернуть…

Отдалённые всполохи света привлекли моё внимание. И исходили они из широкого притвора старой церкви, куда ранее вошли пятнадцать монахов, дабы вершить богослужение.

Решение созрело мгновенно. Я перевернул Митькино тело на спину, закрыл светлые ребяческие очи. Тело же покрыл найденным здесь же одеялом, твёрдо пообещав себе вернуться за ним. Вооружённый топором, я покинул башню и вышел в ночь.

То, что происходило дальше, видится мною словно в далёком сне. Будто всё это происходило вовсе и не со мною.

Скупо освещённая церковь встретила меня плотным запахом воска, ладана, тронутого вековым тленом дерева и… совершенной пустотою. Вся братия словно в воду канула. Убранство церкви было более чем аскетичным, повсюду лежал отпечаток разрушительного времени и небрежного обхождения. Ободранные дощатые стены с остатками позолоты выглядели ещё более уродливыми в колеблющемся свете свечей. Трехрядный иконостас заполняли старинные иконы с почти неразличимыми ликами. Алтарь был совершенно пуст. По ту сторону его я и обнаружил тот самый вход в подпол.

Чем ниже я спускался, тем громче становилось хоровое пение, прославлявшее Господа Бога и Богородицу. Узкая каменная лестница была сродни спуску в саму преисподнюю. После я искренне пожалел, что небеса не отняли у меня зрение.

Тот подземный чертог был озарён чистым пламенем свечей и целых факелов, закреплённых в стенах. И был он достаточно обширен, настолько, чтобы вместить в себя всю верующую паству. Нашлось здесь место и для длинных столов в два ряда, уставленных всевозможной посудою, принесённою монахами. Со священного амвона (17), воздвигнутого на некоем возвышении, двое братьев постарше распределяли среди прочих освящённые дары. Скорчившийся на последних ступенях лестницы в сгустке спасительной тени, я видел всё. И в сотый раз пришлось мне пожалеть, что разум мой тогда остался при мне.

Ибо там, на амвоне, на составленных вместе столах, покрытых тяжёлой темной тканью, лежали два обнажённых тела, мужское и женское. И конечно, я не мог не признать их: мужчину по жёстким смоляным кудрям и густым усам, женщину — по светло-русым локонами и пленительно-мягким чертам лица, уже застывшим и неподвижным как восковая маска. Округлое ладное тело её, тело недавно родившей молодой женщины поражало своей белизною и, казалось, было охвачено свечением. О, бедная дева, не тебя ли и твоего доброго мужа я видел минувшим днём на постоялом дворе живыми, пышущими здоровьем и светлыми помыслами о житье своём… По незнанию ли, по собственной воле ли выбрали они свой путь, приведший их к страшной кончине… Сейчас же оба были немы и неподвижны. И молодые тела их, словно в мясницкой лавке, были разрублены на части, и части те уже после были сложены как надобно, не нарушая прежнего их строения. Тяжёлая плащаница, свисавшая со столов, была насквозь пропитана тёмным; подставленные подле ведра и тазы для омовений чуть ли не доверху были наполнены стёкшей кровью.