Очищение

Монахи, непрестанно крестясь, отвешивая поклоны, с молитвою на устах, кто поодиночке, а кто по двое — такие несли в руках большие позолоченные блюда — приближались к амвону, где старшие братья их с окровавленными до локтей руками, в пропитанных алым рясах благословляли их, даруя каждому часть плоти убиенных, раздираемых, словно скотьи туши. Получившие свою долю, братья с превеликим нетерпением возвращались за столы, дабы придаться отвратительной трапезе. В предвкушении они прикусывали свои землистые губы, пальцы их дрожали, по подбородкам стекала слюна. В ужасающем прозрении я вдруг понял, отчего у всех монахов такой странный безумный взгляд.

То была ни лихорадка, ни одержимость, и не ревнительная приверженность вере. То был голод.

В очередной раз осенив себя крестным знамением, монахи все как один впились зубами в человечью плоть. Срок обета молчания истёк, но теперь вместо молитв во славу Божию из глоток вырывалось звериное рычание. Зубами они вырывали огромные куски мяса, руками раздирали отделенные ранее бока, бёдра, ягодицы, икры, плечи; разгрызали суставы и хрящи, вымарывая лица свои тёмной кровью. Многие до отвала набивали глотки, после же блевали серой жижей, утирались и жрали снова… Влажное чавканье, хруст и утробное урчание грозило свести меня с ума…

«Великий пост закончился, настало время разговения».

До сих пор гадаю, что же толкнуло меня на этот шаг: ярость, страх, жажда возмездия или же всё вместе. Смутно помню, как покинул своё убежище и с воздетым топором с нечеловеческим рёвом обрушился на пиршествующих окровавленных ублюдков. В кровавой пелене я изрубил их в куски, всех до единого. В исступлении дробил их согбенные тощие туловища, облепленные жидкими волосами черепа, рассекал конечности, оставляя за собою корчащиеся в агонии полутрупы. Кровь разлетелась тёмными фонтанами в свете факелов, я ощущал её солёный привкус на устах, и вместе с тем монахи один за другим отправлялись во тьму. Никому из них не удалось уйти. Был миг, когда я остановился, загораживая собою путь наверх. Всеми силами старался не смотреть на алтарь, дыбы не видеть тех страшных обрубков, в коих теперь с трудом можно было признать людские тела. И всё равно, я узрел это… Там, в глубине возвышения, подвешенное на крюк, безвольно свисало беленькое тельце младенца. Непреодолимая волна багровой ярости заволокла мне очи.

Когда же я остановился, дрожащий, с ног до головы забрызганный кровью и ошмётками мозга, в подземелье кроме меня не осталось ни одного живого человека. Безысходный вой, сродни волчьему, разрывал мне грудь. Даже собственная жизнь уже ничего не стоила для меня.

Помню, как взял факел и предал огню всё, до чего мог дотянуться. Спёртый воздух проклятого логовища наполнился смрадом горящего мяса и волоса. Топор я бросил здесь же и с факелом поднялся наверх. Одним движением моей руки церковный алтарь жарко запылал, огонь жадно охватил всё пространство древнего святилища. Переступив его порог, я, точно опьяненный, продолжил шествие в темноте и всё, что встречалось на моём пути, всё, что было сложено из податливой древесины, было отдано огню.

Я вернулся в братские кельи за своими пожитками, а после — в башню настоятеля, чтобы забрать Митькино тело. Решил похоронить его в другом, более подобающем месте, под сенью лесных деревьев, где обретались вечный покой и умиротворение. Последнее, что я видел, покидая стены ненавистного убежища, была деревянная церковь, пылавшая громадным костром, разваливающая на части. Уже к утру от неё не останется ничего, кроме чёрного пепла.

Я остановился только раз — на опушке, уже готовый углубиться в лес; завернутого в одеяло мальчика, уснувшего вечным сном, я нёс на руках. Оглянувшись, увидел пламя, грозным заревом встающее над стенами проклятого монастыря. Смею сказать прямо, безо всякого стыда и страха, что тогда душа моя обрела подобие спокойствия, ибо очищение, учинённое мною, положило конец той мерзости, что подобно смертной хвори разрасталась здесь неведомо сколько времени. Здесь были попраны законы братства, светлой воли и человеческого достоинства. Здесь была извращена вера, чьей плотью и кровью так долго питалась сия обитель. Она не смогла дать прозрение своим детям в столь тяжкие для русской земли времена. Она вогнала их в ещё больший мрак, откуда возврата нет вовсе. И здесь же всеми позабытые будут похоронены заслуживающие лишь жалости слепцы, что утратили человеческий облик.

Именно тогда, глядя на полыхающие пламенные языки, я впервые познал справедливость огненного погребения. Ведь именно так в стародавние времена наши далекие пращуры (18) провожали в мир иной своих отцов и дедов. Жаркий огонь, вобравший в себя силу всемогущего солнца, почти без остатка уничтожал бренное тело, сжигая всю грязь и все грехи, творимые при жизни. А очищенный им неистребимый дух освобождался и возносился к небесам, дабы предстать пред бессмертными ликами богов.

Отныне лишь такую смерть я могу принять с гордостью и благодарностью.