Представленная ниже рукопись одна из немногих бумаг, уцелевших после большого пожара, в 1672 году разразившегося в дворянском имении Н., что располагалось среди живописных лесов Орловской губернии. Причины самого пожара, к сожалению, навсегда скрыты от нас чередой прошедших лет. Известно нам только то, что в огне погиб сам автор рукописи, он же — владелец разрушенной усадьбы…
48 мин, 46 сек 5696
«Что привело вас сюда?» — вопросил он, переводя свой пронизывающий взор то на меня, то на моего маленького спутника. И, в конце концов, остановил его на мальчишке. Я почувствовал, как Митька почему-то вздрогнул, и вздох испуга сорвался с его уст. Я принялся рассказывать настоятелю о том, как мы очутились здесь, уверял его, что мы есть всего лишь мирные путники, не имеющие за душой ничего худого, и хотим лишь попросить приют на некоторое время да вызнать дорогу до нужного нам места. Всё это время игумен сверлил мальчика взглядом и будто не желал замечать ничего другого. Слышал ли он меня? Напуганный его воистину змеиным взглядом, Митька, сам не смея отвести глаз, потихоньку отступал мне за спину, ища укрытия. Что уж тут скрывать, я и сам едва не дрожал в присутствии этого странного человека, избравшего своею жизненной стезёй служение Богу.
Выслушав мои речи, настоятель, наконец, соизволил молвить слово:
«… Живем мы тут уединенно, строго блюдя неприкосновенность благословенной обители нашей. Милостью Господа нашего и наущением Его отгородились мы от вселенского зла и геенны огненной, что разверзлась за стенами нашими. Но благость молитв наших и Божье покровительство не допустит, чтобы стены сии рухнули. Бойтесь гнева Владыки, о молодые странники, дерзнувшие вторгнуться в нашу обитель, ежели зло на уме держите, а ежели вы люди смиренные, то можете остаться, но не более, чем на день. На пищу рассчитывать вам нечего. Постимся мы. Братия к тому же дала обет молчания, посему не трудитесь вымолвить у них хотя бы слово. Да сохранит вас Господь.»
Сказавши так, игумен жестом повелел двум братьям сопроводить нас. Таким образом, он дал понять, что вступать в долгие разговоры не намерен. Преисполненный робостью, я, чуть ранее желавший задать настоятелю вопрос о том, не стучались ли им в двери намедни другие путники, семья с малым ребёнком на руках, но счёл разумным промолчать, не найдя в себе достаточно смелости. Сам же игумен удалился обратно в церковь. Нам ничего не оставалось делать, как подобрать свои пожитки и последовать за монахами в их жилища. Митька, не отстававший от меня ни на шаг, бросил короткий взгляд через плечо и снова вздрогнул всем телом. На мой вопрос, что с ним такое, малец испуганно пролепетал, что настоятель, мол, по-прежнему смотрит на него из темного притвора (13). «Страшно мне, Данила», — прошептал мальчишка, с силой стискивая мое запястье. Но в тот момент я не вполне мог разделить его детские страхи.
Вслед за двумя монахами мы проследовали к продолговатому каменному зданию, в котором располагались их жилища. Нашим пристанищем стала тесная полутёмная келья с единственным узким подслеповатым оконцем. Жёсткая лежанка с жалким подобием соломенного тюфяка, полуразвалившийся стул и крохотный стол да распятье с локоть длиной на голой, когда-то обелённой стене — вот и всё, что составляло её обстановку. На полу подле кровати мы обнаружили огарок сальной свечи в круглой жестяной плошке да валявшуюся в углу глиняную кружку с отбитыми краями. Повсюду лежал толстый слой пыли, промозглым холодом веяло от каменных стен. Как видно, келья пустовала очень уж долгое время; во всяком случае, после смерти её прежнего обитателя, никто не старался занять его место. Но как бы там ни было, мы были бесконечно благодарны монахам за гостеприимство, а о большем не смели и просить.
Как же приятно было растянуться на нормальной кровати, вытянуть натруженные ноги, дать отдых задеревеневшей спине… Не ведаю, как долго предавались мы этому блаженству, помню, что уже вовсю начинало смеркаться. Можно было со спокойной душою устраиваться на ночлег, да только не помешало бы подкрепить силы, благо наш запас провизии был ещё весьма солиден. Митька, который после краткого отдыха позабыл о своих страхах, живо вызвался сбегать в местную трапезную и приготовить нам по миске доброй кашицы с мясом. Отговаривать его я не стал.
Итак, Митька отправился на поиски трапезной, а я остался в келье, лежал с полузакрытыми глазами, чувствуя притихшую, в чем-то даже сладкую боль во всем теле. Болела нога, и, тем не менее, я, должно быть, уснул на некоторое время, потому что неожиданно пришёл в себя и увидел своего спутника. Он принёс две деревянные лохани, полные наваристой густой каши, какую только можно сварить из того гнилья, что щедро отсыпал нам богобоязненный хозяин постоялого двора. При виде этого поистине царского кушанья я блаженно улыбнулся, впервые за долгое время. К удивлению, мой маленький благодетель не мог разделить мой восторг.
Мы достали ложки и приступили к еде. Вскоре я заметил, что Митьке кусок в горло не лезет и спросил, что его гнетёт. Доселе молчавшего как рыба мальчишку вдруг как будто прорвало и начал он рассказывать поистине чудные вещи. Его звонкий голосок, так крепко засевший в моей памяти, я не забуду до конца своих дней.
Выслушав мои речи, настоятель, наконец, соизволил молвить слово:
«… Живем мы тут уединенно, строго блюдя неприкосновенность благословенной обители нашей. Милостью Господа нашего и наущением Его отгородились мы от вселенского зла и геенны огненной, что разверзлась за стенами нашими. Но благость молитв наших и Божье покровительство не допустит, чтобы стены сии рухнули. Бойтесь гнева Владыки, о молодые странники, дерзнувшие вторгнуться в нашу обитель, ежели зло на уме держите, а ежели вы люди смиренные, то можете остаться, но не более, чем на день. На пищу рассчитывать вам нечего. Постимся мы. Братия к тому же дала обет молчания, посему не трудитесь вымолвить у них хотя бы слово. Да сохранит вас Господь.»
Сказавши так, игумен жестом повелел двум братьям сопроводить нас. Таким образом, он дал понять, что вступать в долгие разговоры не намерен. Преисполненный робостью, я, чуть ранее желавший задать настоятелю вопрос о том, не стучались ли им в двери намедни другие путники, семья с малым ребёнком на руках, но счёл разумным промолчать, не найдя в себе достаточно смелости. Сам же игумен удалился обратно в церковь. Нам ничего не оставалось делать, как подобрать свои пожитки и последовать за монахами в их жилища. Митька, не отстававший от меня ни на шаг, бросил короткий взгляд через плечо и снова вздрогнул всем телом. На мой вопрос, что с ним такое, малец испуганно пролепетал, что настоятель, мол, по-прежнему смотрит на него из темного притвора (13). «Страшно мне, Данила», — прошептал мальчишка, с силой стискивая мое запястье. Но в тот момент я не вполне мог разделить его детские страхи.
Вслед за двумя монахами мы проследовали к продолговатому каменному зданию, в котором располагались их жилища. Нашим пристанищем стала тесная полутёмная келья с единственным узким подслеповатым оконцем. Жёсткая лежанка с жалким подобием соломенного тюфяка, полуразвалившийся стул и крохотный стол да распятье с локоть длиной на голой, когда-то обелённой стене — вот и всё, что составляло её обстановку. На полу подле кровати мы обнаружили огарок сальной свечи в круглой жестяной плошке да валявшуюся в углу глиняную кружку с отбитыми краями. Повсюду лежал толстый слой пыли, промозглым холодом веяло от каменных стен. Как видно, келья пустовала очень уж долгое время; во всяком случае, после смерти её прежнего обитателя, никто не старался занять его место. Но как бы там ни было, мы были бесконечно благодарны монахам за гостеприимство, а о большем не смели и просить.
Как же приятно было растянуться на нормальной кровати, вытянуть натруженные ноги, дать отдых задеревеневшей спине… Не ведаю, как долго предавались мы этому блаженству, помню, что уже вовсю начинало смеркаться. Можно было со спокойной душою устраиваться на ночлег, да только не помешало бы подкрепить силы, благо наш запас провизии был ещё весьма солиден. Митька, который после краткого отдыха позабыл о своих страхах, живо вызвался сбегать в местную трапезную и приготовить нам по миске доброй кашицы с мясом. Отговаривать его я не стал.
Итак, Митька отправился на поиски трапезной, а я остался в келье, лежал с полузакрытыми глазами, чувствуя притихшую, в чем-то даже сладкую боль во всем теле. Болела нога, и, тем не менее, я, должно быть, уснул на некоторое время, потому что неожиданно пришёл в себя и увидел своего спутника. Он принёс две деревянные лохани, полные наваристой густой каши, какую только можно сварить из того гнилья, что щедро отсыпал нам богобоязненный хозяин постоялого двора. При виде этого поистине царского кушанья я блаженно улыбнулся, впервые за долгое время. К удивлению, мой маленький благодетель не мог разделить мой восторг.
Мы достали ложки и приступили к еде. Вскоре я заметил, что Митьке кусок в горло не лезет и спросил, что его гнетёт. Доселе молчавшего как рыба мальчишку вдруг как будто прорвало и начал он рассказывать поистине чудные вещи. Его звонкий голосок, так крепко засевший в моей памяти, я не забуду до конца своих дней.
Страница 8 из 14
