Представленная ниже рукопись одна из немногих бумаг, уцелевших после большого пожара, в 1672 году разразившегося в дворянском имении Н., что располагалось среди живописных лесов Орловской губернии. Причины самого пожара, к сожалению, навсегда скрыты от нас чередой прошедших лет. Известно нам только то, что в огне погиб сам автор рукописи, он же — владелец разрушенной усадьбы…
48 мин, 46 сек 5695
Внутри монастырь оказался весьма невелик. Пред нами высились две церкви. Одна из них была сложена из потемневших бревен, отчего казалась невероятно древней. Другая же, гораздо моложе возрастом, была воздвигнута из камня. Позади них располагались еще одни каменные палаты — судя по всему, настоятельские покои, рядом здание поменьше — братские кельи. По левую руку виднелось приземистое деревянное строение, в старости своей припавшее к самой ограде; как видно, оно носило подсобное назначение. По правую руку от нас высилась одинокая каменная звонница, бесплодную вершину которой мы уже успели лицезреть. У подножия её лежал, одним боком зарывшись в землю, примерно пятипудовый колокол. Свергнутый, навсегда онемевший, он одним своим видом навевал мысли о скорби и бренности. Кто знает, когда в последний раз ему доводилось оглашать окрестности чистым благовестом (10) …
Повсюду царило запустение, обычно неприемлемое для населённой святой обители. Двор был усыпан листьями, обломанными ветвями, занесенными ветром, а также стал полем для диких трав и бурьяна. Блёклая серость источенных стен не вызывала в душе ничего, кроме отчаяния.
К счастью, проворный Митька первым заметил постороннее присутствие. Я совершенно упустил этот момент, но мальчишка, простирая руку в нужном направлении, крикнул мне, что видел человека, выглядывавшего украдкой из-за угла деревянной хибары и исчезнувшего мгновение спустя. Мы поспешили туда и успели заметить монаха в черной длиннополой рясе, странной ковыляющей походкой спешащего к крыльцу бревенчатой церквушки. Я окликнул монаха, но призыв мой только придал ему прыти. Но, как оказалось, сил у него было немного. Мы без труда нагнали его. Подобно загнанному на охоте зайцу, монах почувствовал нашу близость и обернулся, явив нам страшно перепуганное лицо, от вида которого нас самих взяла оторопь.
Этот перепуганный инок (11) оказался примерно моих лет, но был страшно худ и измождён до крайности. Посеревшая кожа туго обтягивала кости черепа, скулы, заострившийся нос и челюсть; обескровленные губы были почти неразличимы. Он и вовсе походил бы на покойника, если бы не огромные, глубоко запавшие глаза, горящие, словно в лихорадке, непрестанно мечущиеся и избегающие встречного взгляда. Запылённая грязная ряса свободно болталась на тщедушном теле. Запутавшись в ее полах, часто дыша, бедняга повалился наземь возле самого крыльца. Мы хотели помочь ему встать на ноги, но монах в исступлении отбивался от нас худыми руками, похожими на птичьи лапы, и непрестанно верещал нечто неразборчивое тонким надтреснувшим голосом. Я как мог старался успокоить этого прислужника Божия, уверяя, что у нас не было намерения так его пугать, но тот и слушать ничего не хотел.
Мы и глазом не успели моргнуть, как оказались в окружении чёрных ряс, обступивших нас с трёх сторон. Числом монахов было не менее пятнадцати. В основном все были также молоды, измождены, с нездоровыми серыми лицами и огромными горящими глазами. Фигуры их источали дух воска, нечистого тела и пыли. Двое из них помогли своему брату подняться, в то время как прочие продолжали разглядывать нас с ног до головы, причём я опять уловил странную особенность избегать встречного взгляда. Братия стояла, не шелохнувшись, и хранила полное молчание. Слышалось только приглушённое шуршание чёрных одежд, колеблемых незримым ветерком. Я открыл было рот, чтобы заговорить с ними и объяснить всё как есть, но тут из нутра церкви показалась еще одна фигура, гораздо более внушительная, чем обступившие нас юнцы.
Вне всяких сомнений то был игумен (12) монастыря. Был он высок ростом, худ, но не так болезненно как его братия, а скорее всего по природному предрасположению. Помню его лицо: орлиное, истончённое, лишь самую малость тронутое серостью, в чём-то даже ласковое и располагающее; густая кустистая борода с тонкими нитями проседи придавала ему прямо-таки благодушный вид. Но глаза… Глаза были точь-в-точь такими же, как и у остальных монахов. Запавшие, бездонные угольки, тлеющие на дне бездонных колодцев, ведущих к самому естеству души. Вот только при виде сиих сокровенных недр становилось донельзя тревожно. Смотрел он всё же прямо, и я не мог отделаться от упорного сравнения со змеёю, заворожившей свою добычу. Грех так думать о служителях Господних, но от этого проникновенного взора, окружающего меня со всех сторон, мороз бежал по коже. Я не мог отделаться от ощущения, что игумен видит меня насквозь, все мои прегрешения, даже те, коих я еще не совершил.
Покуда я собирался с мыслями и подбирал слова, игумен заговорил сам. Голос его был одновременно чист, низок и, подобно женскому, странно мягок.
Повсюду царило запустение, обычно неприемлемое для населённой святой обители. Двор был усыпан листьями, обломанными ветвями, занесенными ветром, а также стал полем для диких трав и бурьяна. Блёклая серость источенных стен не вызывала в душе ничего, кроме отчаяния.
К счастью, проворный Митька первым заметил постороннее присутствие. Я совершенно упустил этот момент, но мальчишка, простирая руку в нужном направлении, крикнул мне, что видел человека, выглядывавшего украдкой из-за угла деревянной хибары и исчезнувшего мгновение спустя. Мы поспешили туда и успели заметить монаха в черной длиннополой рясе, странной ковыляющей походкой спешащего к крыльцу бревенчатой церквушки. Я окликнул монаха, но призыв мой только придал ему прыти. Но, как оказалось, сил у него было немного. Мы без труда нагнали его. Подобно загнанному на охоте зайцу, монах почувствовал нашу близость и обернулся, явив нам страшно перепуганное лицо, от вида которого нас самих взяла оторопь.
Этот перепуганный инок (11) оказался примерно моих лет, но был страшно худ и измождён до крайности. Посеревшая кожа туго обтягивала кости черепа, скулы, заострившийся нос и челюсть; обескровленные губы были почти неразличимы. Он и вовсе походил бы на покойника, если бы не огромные, глубоко запавшие глаза, горящие, словно в лихорадке, непрестанно мечущиеся и избегающие встречного взгляда. Запылённая грязная ряса свободно болталась на тщедушном теле. Запутавшись в ее полах, часто дыша, бедняга повалился наземь возле самого крыльца. Мы хотели помочь ему встать на ноги, но монах в исступлении отбивался от нас худыми руками, похожими на птичьи лапы, и непрестанно верещал нечто неразборчивое тонким надтреснувшим голосом. Я как мог старался успокоить этого прислужника Божия, уверяя, что у нас не было намерения так его пугать, но тот и слушать ничего не хотел.
Мы и глазом не успели моргнуть, как оказались в окружении чёрных ряс, обступивших нас с трёх сторон. Числом монахов было не менее пятнадцати. В основном все были также молоды, измождены, с нездоровыми серыми лицами и огромными горящими глазами. Фигуры их источали дух воска, нечистого тела и пыли. Двое из них помогли своему брату подняться, в то время как прочие продолжали разглядывать нас с ног до головы, причём я опять уловил странную особенность избегать встречного взгляда. Братия стояла, не шелохнувшись, и хранила полное молчание. Слышалось только приглушённое шуршание чёрных одежд, колеблемых незримым ветерком. Я открыл было рот, чтобы заговорить с ними и объяснить всё как есть, но тут из нутра церкви показалась еще одна фигура, гораздо более внушительная, чем обступившие нас юнцы.
Вне всяких сомнений то был игумен (12) монастыря. Был он высок ростом, худ, но не так болезненно как его братия, а скорее всего по природному предрасположению. Помню его лицо: орлиное, истончённое, лишь самую малость тронутое серостью, в чём-то даже ласковое и располагающее; густая кустистая борода с тонкими нитями проседи придавала ему прямо-таки благодушный вид. Но глаза… Глаза были точь-в-точь такими же, как и у остальных монахов. Запавшие, бездонные угольки, тлеющие на дне бездонных колодцев, ведущих к самому естеству души. Вот только при виде сиих сокровенных недр становилось донельзя тревожно. Смотрел он всё же прямо, и я не мог отделаться от упорного сравнения со змеёю, заворожившей свою добычу. Грех так думать о служителях Господних, но от этого проникновенного взора, окружающего меня со всех сторон, мороз бежал по коже. Я не мог отделаться от ощущения, что игумен видит меня насквозь, все мои прегрешения, даже те, коих я еще не совершил.
Покуда я собирался с мыслями и подбирал слова, игумен заговорил сам. Голос его был одновременно чист, низок и, подобно женскому, странно мягок.
Страница 7 из 14
