Октябрьское чаепитие

Ближе к девяти позвонила Настя.

— Будь дома, слышишь? Скоро зайду. Да. Пока. Целую, — сказала она стремительно. И тут же отключилась.

— Целую, — ответил я пустоте.

С Настей мы расстались три или четыре года назад, точно не помню. Время стало для меня конвейерной лентой. Ритмичность. Жизнь по заранее установленному графику. В целом, неинтересно, скучно — зато стабильно. Поводов жаловаться не находилось.

Я придвинул стул к окну, стал вглядываться в мокрое стекло. Дождь. На улице темно — будто небо всей своей необъятной тушей обрушилось на землю. Мигали огоньки. Огоньки — как муравьи; выстроились в ряд и идут себе, идут, а куда идут — непонятно. Домой, наверное. В муравейник. Я вздохнул.

Настя умерла месяц назад.

— Может, стоит свет включить? — спросил я у себя самого.

Нет, не стоит. Тем более, если Настя мертва. Усопшим вряд ли по нраву лампы накаливания. Вдруг Настя обидится?

Я расхохотался и пошел на кухню — ставить чайник. Мрак как патока. Я чуть не споткнулся о тумбочку. Прошло пять минут, и с дымящейся кружкой в руках я вернулся к своему наблюдательному посту. Подождем Настю здесь.

«Говорят, утонула», — сказал мне тогда Антоха.

«Может, не она это?» — предположил я вяло.

«Может, и не она», — легко согласился он.

На том разговор и закончился. Проверять я не стал: не видел смысла. У Насти своя жизнь, у меня своя. У нее, вроде бы, даже и муж появился, и ребенок. Причем здесь я?

— Антоха человек честный, — рассуждал я теперь.

— Значит, Настя умерла. И сейчас ко мне придет, о ужас, усопше-восставший мертвец. Ночь мертвецов. Нет, не так. Холодная дождливая ночь в ожидании мертвецов. Неплохо звучит. Нашему главбуху бы понравилось.

В дверь постучали.

О, вот и она.

Холодная дождливая ночь продолжается, а мертвецы уже и на пороге.

В теплых домашних тапочках я подошел к двери. Спросил для приличия:

— Насть, ты? — а сам уже и открываю.

— Я, я, — ответила она.

— Привет.

Вошла в квартиру. Я даже не успел как следует разглядеть ее — но голос узнал, и сразу же успокоился.

— Чай хочешь? — спросил я.

— Пойдем, сядем. Там у меня и крекеры есть, с солью… — Не хочу.

— Ну ладно.

Я провел ее в комнату, предложил стул. Она села. Я же подумал: «Свет зажечь не просит, ууу, мертвечина». И едва удержался от смеха.

Кружка с чаем дымилась на подоконнике.

— Как жил, рассказывай, — сказала Настя.

А голос все такой же хрипловатый.

— Да так, нормально, — ответил я.

— А ты?

— Нормально, — помолчав, сказала она.

Я глубокомысленно кивнул.

Настя сказала:

— Слышь, Валь.

А, снова это «Валь». Уменьшительно-ласкательное от «Валентин». Терпеть его не могу. Это не уменьшительно-ласкательное, это сопливо-оскорбительное. Фу.

— Валь?

— Да, говори, — сказал я, вздыхая.

— Я тут… того. Умерла как бы. Не знаю, как правильно сказать, — тут Настя негромко выругалась.

— Зажигалку забыла. У тебя спички найдутся?

— Угу, — сказал я.

— Поищи на кухне. Знаешь ведь, где?

— Само собой, — встала она.

Все-таки Антоха честный человек!

Я подошел к окну. Где-то снаружи плескался дождь. С карниза лило: тонкая, чуть поблескивающая струя едва задевала стену — и распадалась, и разбивалась, и тысячей капель обрушивалась в бездну. Льдистая молния сверкнула где-то совсем рядом, упала; холодный электрический свет проблеснул на моих пальцах, прижатых к стеклу. Я невольно вздрогнул.

— Блин, как же красиво, — произнесла Настя за моей спиной.

— Валь, открой окно. Мне покурить надо.

Я опустил голову.

— Кури здесь.

— Да? Ну, спасибо.

Запахло жженым табаком.

— Мертвые тоже курят? — спросил я.

— Да. Сама удивляюсь.

Я сел обратно на стул. Кружка с чаем все так же стояла на подоконнике; стекло вокруг сильно запотело.

— Как ты умерла?

Настя вздохнула, сделала затяжку.

— Родами, да? — спросил я прежде, чем она успела ответить.

— Не смешно.

— А я и не смеялся.

— Все равно не смешно. На море я ездила, там и… Утонула. Захлебнулась насмерть. Противно было… В темноте зажегся второй огонек. Настя курила теперь две сигареты.

— И что делать теперь будешь? — спросил я.

— Не знаю.

— А ко мне зачем пришла?

— Да не знаю я, говорю же!

Мне вдруг захотелось коснуться ее.

— Насть.

— Да? — отозвалась она чуть раздраженно.

— Я вот хотел спросить… А мертвые едят живых?

Огоньки метнулись туда-сюда и погасли. Настя пальцами затушила обе сигареты.

Пауза.

— Нет, не едят, — ответила Настя.

— А зачем ты ко мне пришла? — не унимался я.

— Я уйду. Если ты так этого хочешь. Возьму и уйду, блин! — и Настя начала подниматься.

Я воспользовался шансом. Наклонившись, я схватил Настю за смутно белевшее запястье. Наконец-то.

Запястье было холодным, как декабрьский снег, и столь же влажным.

— Отпусти.

— Ты, — сказал я, — ты пришла за мной, верно?

Пауза. Молчание.

Долгое, невыносимое молчание.

— Я уйду, — наконец сказала Настя.

— Да нет же, дура! — я прижал ее запястье к своему пылающему лбу.

— Не уходи.

Настя вздохнула.

— Ты больной.

— И опять ты меня неправильно поняла, — прошептал я.