Остафий Трифонов: человек, обманувший всех

Вообще, пугачевские «генералы» и«полковники» продемонстрировали удивительное малодушие: они изобретали для своих гнусностей самые невероятные объяснения, обвиняли друг на друга, шли на любые ухищрения в целях сохранения жизни. Такое поведение перед следственной комиссией, кстати, свидетельствует о меркантильности мотивации их действий. Именно стремление к поживе и разнузданному произволу толкнуло их к участию в мятеже, а отнюдь не высокие думы о судьбах«трудового народа» и«крепостного крестьянства» (напомним, что в тех местах, где проходили военные действия против Пугачева, крепостного крестьянства почти н е б ы л о, это достоверно подтверждается статистикой тех лет… В доказательство этого тезиса можно упомянуть, что Пугачев прямо обратился к допрашивавшему его генералу П. С. Потемкину с просьбой не казнить его, а обеспечить встречу наедине с Императрицей, которой он — Пугачев — имел, якобы, сообщить нечто чрезвычайно важное (разумеется, встреча эта никогда не состоялась). Упомянутый выше башкир Канзафар Усаев уверял на допросах, что всегда являлся верным слугой «Царю и Отечеству», а к мятежникам присоединился потому лишь, что поверил купцу Долгополову, признавшего в Пугачеве Императора Петра Третьего (т. е. Канзафар перекладывал вину на Долгополова — запутал меня, мол… Кстати сказать, именно мусульманское население края — татары, башкиры, мордва — обеспечили пугачевскому бунту поголовную поддержку в местах компактного проживания и деятельно участвовало в преследованиях русских; эти преследования зачастую принимали форму откровенного геноцида. Этот специфический антирусский аспект пугачевского мятежа советскими историками тщательно замалчивался, но именно он обусловил тот факт, что яицкое казачество, традиционно настроенное против всех инородцев, бунтовщиков не поддержало.

В приговоре о наказании Пугачева и его главных сторонников (Полное Собрание Законов Российской Империи, положение N 14 233) в отношении Трифонова — Долгополова можно прочесть следующее: «Ржевский же купец Долгополов, разными лжесоставленными вымыслами приводил простых и легкомысленных людей в вящее ослепление так, что Канзофер Усаев (мещерякский сотник), утвердясь больше на его уверениях, прилепился вторично к злодею. Долгополова велено высечь кнутом, поставив знаки и, вырвав ноздри, сослать на каторгу и содержать в оковах».

Трифонову — Долгополову довелось еще раз повстречаться с Емелей Пугачевым. Случилось это 10 января 1775 г. в Москве, в день казни главных бунтовщиков. Пугачев перед казнью просил народ о прощении, прочие же бунтовщики — нет. Емельяну отрубили голову, после чего четвертовали; также поступили с А. Перфильевым. Еще три бандитских «генерала» — М. Шигаев, Т. Подуров и В. Торнов — повешены. Долгополов понес наказание, определенное приговором, и навек отправился в Сибирь. Думается, что оттуда он уже не вернулся; сведений о его дальнейшей жизни нет.

Пугачевский бунт на треть столетия сделался областью умолчания для отечественной исторической науки. Императрица Екатерина Вторая официально запретила писать или собирать любые сведения об истории бунта; река Яик была переименована, вместе с нею поменяли названия и Яицкий городок, и яицкие казаки. Минули почти четыре десятилетия, прежде чем были преданы гласности протоколы допросов Пугачева и его подельников. Именно продолжительной закрытостью темы можно объяснить необыкновенный интерес к ней А. С. Пушкина. Но он ничего не знал о записках сенатора П. Рунича, составленных в 1824 г., и пролежавших в семейном архиве почти полстолетия. Замечательный отечественный альманах «Русская старина» опубликовал в 1873 г. этот бесценный документ, раскрыв тем самым историю одного из самых необычных отечественных мошенников — Остафия Трифонова — Долгополова, человека умудрившегося обмануть всех: и Пугачева, и Императрицу, и графа Орлова, и Секретную Комиссию.