Осторожно! Двери закрываются!

Твари добираются до Оли. Если она ещё не совсем сошла с ума, она покорится судьбе. В конечном счёте, любой её поступок приведёт к одному и тому же финалу. Трепыхания, барахтанья, любые действия — попытка перейти пустыню без капли воды за поясом, перекричать бурю, пробить головой стену. Единственное, что они могут принести — отсрочку неизбежного. Тогда зачем тратить силы? Выбора всё равно нет. Выбора нет.

Рядом со мной заливается плачем Человек Оркестр. Сквозь полузвериные стоны и всхлипывания можно разобрать всего одну короткую, мягкую, как плюшевый мишка и горькую, как осеннее утро или пенициллин, фразу: «Я не хотел». В автобусе начинается движение. Меня под надзором трёх бравых Безголовых конвоируют в хвост салона, где уже организована импровизированная тюрьма: двойное сиденье отгорожено от остальных сидячих мест искусственно созданным нагромождением сумок, пакетов, мешков, зонтов и прочего хлама. К правой стороне этого уютного пристанища галстуками прикручена Оля, соответственно слева было приготовлено место для меня… Не подчиниться было невозможно и через несколько мгновений я, как сверчок из всем известной пословицы, занял свой шесток. Представление входило в кульминационную стадию. Один из Двуротых бросил мне мою куртку. В нём, по всей видимости, ещё остались отголоски того никому ненужного и забытого чувства, именуемого моралью. Стоящий справа от меня конвоир заботливо укрыл нижнюю часть наших с Олей бренных тел.

В противоположном конце салона (видно было достаточно хорошо) разгорелась борьба между Оркестром и толпой Двуротых. Несчастный яростно отбивался, каждым ударом снося по две, а то и три головы тварей, но на их стороне было численное преимущество, а кроме всего прочего, отступать было некуда — за спиной только стена и кабина водителя… Автобус продолжал движение, ветер дул в разбитое окно, Кондуктор продолжал усердно молиться, упав на колени посередине автобуса, Гитарист играл. Его мелодия теперь больше соответствовала моменту: она была атональна, хаотична, абсурдна по своей сути, это была музыка на той тонкой грани, где гениальность плавно перетекает в безумие и сливается с ним в океане Смерти. Навечно.

О вытянутые ноги Гитариста и споткнулся Оркестр. Это решило его судьбу, которая, как я уже говорил выше, всегда одна и та же. Не отличаются Парки оригинальностью… Но, это я так, к слову. Двуротые и Безголовые, словно стая голодных волков, набросились на несчастного. Он всё ещё пытался отбиваться, кричал (такого крика я ещё никогда не слышал), но силы стремительно его покидали. Наконец, затих последний вопль, палачи расступились, дабы насладиться делом рук своих.

Он был по-настоящему огромным. Один брошенный случайно взгляд на его тело вызывал суеверный ужас. Больше всего он сейчас напоминал каменного идола Перуна, которого мгновение назад сбросили с базальтового постамента и готовят теперь к последнему плаванью вниз по реке. Без плота и свиты. Захлёбываясь от слёз, ненависти, крови, что продолжает гнать по жилам мраморное сердце, проклиная тех, кто сбросил его с престола… Страшен Оркестр был ещё и потому, что где-то глубоко в сердце теплилась надежда, что вот сейчас, сейчас, сейчас он сожмёт верную руку в кулак, откроет глаза, встанет и отомстит за себя, заставит неверующих узреть праведный гнев Длани Божией. Но он не вставал. Оставался лежать. Холодный, бездушный, жалкий — кусок камня, не боле. Кондуктор резко встал с колен, заслонив от нас на некоторое время происходящее. За всю сцену мы с Олей не перекинулись ни единым словом. Она молчала, молчал и я. Разговаривать было особенно не о чем, да и творящееся вокруг привлекало к себе гораздо большее внимание. Первой обет молчания (я бы его назвал в данном случае обетом лицезрения) нарушила Оля. Она всегда это делает — я предпочитаю молчать, хотя бы потому, что всегда знаю, что она скажет. Она или любой собеседник. Это не сложно. На самом деле так умеют все, поскольку все мы просто люди. Л! Ю! Д! И! И этим всё сказано: мозг один и тот же, образ мыслей один и тот же, словарный запас (по-модному лексикон) примерно одинаков и ничего нового друг другу мы сказать не можем, поскольку для чего-то по-настоящему нового ещё не придумано слов. Вот и всё.

Они убьют нас, да?

Нет, что ты… Они уже нас убили.

А почему я это не заметила?

Потому что обычно после собственного убийства больше ничего и не замечаешь.

Но после собственного убийства и не разговариваешь…

Спорный вопрос. Как ты можешь это проверить?

Никак. Умирать я пока не собираюсь!

Я тоже.

Тогда почему ты сказал, что они уже нас убили?

Потому что они действительно это сделали…

У меня руки болят. Ты не мог бы слегка ослабить верёвки?

С большим удовольствием! Ты предпочитаешь силой мысли, телекинезом или зубами?

Ты, правда, веришь в своё чувство юмора?

Нет, конечно. Я даже не совсем понимаю, о чём ты.

Забудь. А руки и, правда, болят. Что они с нами сделают?

Тебе не всё равно?

Нет.

Почему?

Потому что. Ты мне надоел. А поговорить не с кем. Разве что с Безголовыми…