Осторожно! Двери закрываются!

И правда, Человек-Оркестр открыл левый глаз огляделся мутным взглядом, вынул палец изо рта, долго и пристально изучал его, потом зарычал и рявкнул, аж меня до дрожи пробрал… А меня пробрать, я вам скажу, постараться нужно! Ну, ничего, так даже интереснее. Давно я так весело в автобусе не ездил. А езжу я часто, очень часто, хотелось бы ездить пореже, но это не от меня зависит… От меня даже не зависит выбор остановки, на которой я сойду, ибо выбора никакого нет, ибо нет остановок… А Оркестр неуверенно встал, заслонив своей массивной фигурой тщедушного Гитариста, выводящего очередное плаксивое соло своей нехитрой, но обладающей странной магией перворождения, импровизации, привычности домашних тапочек и согретой юным, любящим, полным сил (нежности) телом постели, мелодии. Гигант попытался выпрямиться в полный рост, но больно ушибся темечком о крышу и от неожиданности вскрикнул. Крик отразился от стен, прошёлся волной, сносящей шляпы и головы по салону и, вернувшись к законному владельцу, камнем звука выбил ближайшее окно. Задул ветер…

Мы выжили только потому, что вовремя бросились на пол. В падении я накрыл нас обоих своей курткой. Под этим импровизированным тентом мы прижались друг к другу так сильно, как только могли. Она начала лихорадочно ощупывать моё лицо руками, прижимать мою голову к своей груди, искать губами мои губы. Она что-то страстно шептала мне про последний миг, последний шанс, о том, что всё кончено, что этот мир до безобразия нелеп, что она только-только начала жить, да что там, она ещё даже не поняла, что такое жизнь, а колокол уже надрывается на башне Собора святого Павла в её родном городке, и что-то ещё про американского писателя, который всё спрашивал и спрашивал: «По ком»…, а уж что он там спрашивал, я не понял: надоел мне этот женский бред, и я перешёл в наступление…

Губы, руки, снова губы. Переплетаемся, словно две змеи в брачный период — невозможно разобрать, где кончаюсь я, и начинается она. Неистово рвём друг на друге мешающую, лишнюю одежду, рычим, кусаем друг друга за плечи, уши, сливаемся в животном, безумном экстазе и распадаемся сразу же на две половины одного яблока. И сливаемся вновь. И всё это длится и длится, длится и длится, длится и длится… Я начинаю видеть звёзды в чернильной мгле космоса моей куртки. Слияние — распад, слияние-распад, слияние — распад… И больше ничего вокруг не существует. Её тело, моё тело, наше тело — одно на двоих… Без конца и без начала — вот оно блаженство. Вот она — Нирвана!

Куртку срывают резким движением. Яркий свет бьёт в глаза. Вижу искажённое злобой лицо кондуктора, чувствую, как десятки рук отрывают меня от Неё, разлучают меня с Олей. Я чувствую, что это навсегда, что вижу её в последний раз, что больше не смогу быть с ней, чувствовать тепло рук на разгорячённом лице, смотреть в её бездонные глаза, самозабвенно пытаясь найти в них своё отражение. И я плачу, кричу, рвусь к ней, но между нами толпятся плотным полукругом обезглавленные тела. Они продолжают двигаться, тянут к Оле руки, из неровных обрубков шей торчат обломки мачты позвоночника, из обрывков сосудов толчками выплёскивается чёрная кровь. Прямо передо мной стоит мужчина, на обрубке шеи которого бьётся, словно парус на ветру, окровавленный галстук. Боюсь оглянуться назад. Боюсь смотреть вперёд. Всего боюсь. Хочу к Оле, но…

Кондуктор стоит чуть в отдалении, бормочет что-то себе под нос, хаотически бьёт по струнам Гитарист… Переборов страх, оглядываюсь. Как и следовало ожидать, вместо головы Гитариста Пустота, сквозь которую можно наслаждаться аляповатыми пятнами крови на стенах автобуса. Меня держат за руки такие же безголовые существа. Вру. У некоторых из них головы не совсем отсечены. Они висят на тонких, непрочных нитях полурассечённых жил, позвонков, лохмотья кожи свисают по краям ран на горле, образуя своеобразный воротник… У некоторых нет рук. Пустые рукава этих несчастных созданий вгоняют в дрожь гораздо сильнее, чем неожиданно открывшиеся вторые рты у некоторых пассажиров… Кроме того, последнее обстоятельство кое-кто сумел использовать на благо (благо ли?) любимому себе: Человек с Батоном больше не чавкает — он отрывает от своей булки огромные куски и проталкивает пищу через вновь открывшееся отверстие напрямую в пищевод. Он даже пытается смеяться… Правда ничего, кроме странного бульканья из разодранной глотки и обескровленных губ не вырывается… Всё равно приятно за человека: хоть кто-то из нас продолжает радоваться жизни в этих весьма неприятным образом сложившихся обстоятельствах. А ещё этот ветер… Осознав бессмысленность и тщетность собственных усилий, висну на руках своих палачей. Отрешённо наблюдаю за происходящим в салоне.