Конопатому не повезло с попутчиками. Всю поездку я думал, что мы его замочим. Зубран разговорился с мальцом, а тот бледнел в углу купе, ещё больше выдавая свою конопатость…
22 мин, 30 сек 10605
«И воззрел Бог на землю, и вот, она растленна, ибо всякая плоть извратила путь свой на земле»… Всей семьёй мы по вечерам в молитвах время проводили, перед иконами божьими тексты священные зачитывали. Свечи горели ночами, освещая лики святые, иконы, матерь Божью, сына Божьего и иже с ними. Но не помогало это мне, а про анальный зуд я умалчивал, стыдился я и стыда сего стыдился тоже. У нас компьютер был, которым пользоваться только я умел, там украдкой про глистов узнавал, как с ними бороться искал. К врачу пойти я не решался. А гады больно мучили меня, покою не давали, особенно ночами терзали, извиваться заставляли, словно я сам гад ползучий. За что мне такое наказание, я не знал, но неисповедимы пути Господни.
«И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду их, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо».
Каждый вечер я анальный зуд терпел, веря, что муки за грехи мои требуются, как Сын Божий страдал, так и я бился в агонии, Всевышнего моля о прощении. Руки мои сами тянулись к запретному месту, не мог сдерживать их, точно Сын Божий священный крест ронял, не в силах к месту погибели своей сию тяжесть тащить. И руки мои полнились гадами ползучими — белыми тварями вонючими — когда я доставал их из себя на свет божий. Поначалу смывал их в уборной, но до неё было далеко по ночам ходить, мимо спальни родительской, матушка могла заподозрить испорченность мою. Потому я стал глистов в щель запихивать, в стене коридора, что возле комнаты моей. Дыра, скрывалась лоскутом старых обоев, матушка их небольшим распятием прижимала, подпирая бумагу так, чтобы вид не портить. Гады ползучие скатывались куда-то внутрь стены и там подыхали, как мне думалось.
«И послал Господь на народ ядовитых змеев, которые жалили народ».
Ночная бессонница, чтоб ей пусто было, сводила меня с ума. Ночь за ночью я чувствовал себя жарящимся на медленном адском пламени. Казалось, что мир останавливается у моей могилы, дабы взглянуть на мои мучения.
«… не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую»… Матушка Божья, ангелы на небесах, я начинал сходить с ума. Что хотели от меня глисты — не мог знать я, но дал бы, что угодно сему сатане, дабы муки прекратились.
«Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся»… Каждый вечер я умирал, а на утро чувствовал себя воскрешённым зомби. Глисты и бессонница порождали у меня галлюцинации. Или порождали нового меня самого?
«… любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас»… Я видел падающих с небес глистов, они покрывали всё вокруг подобно снегу.
«… ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.» Солнечные лучи пробивались сквозь небесную тьму, они золотили мириады гадов.
Внизу разевали рты такие же призраки сновидений, как я, ловя глистов и жуя их.
Бессонница порождала копии — я видел копии самого себя, копии своего мира, а в своём мире — копии этого глистного ада.
«И пойдя долиною смертной тени, не убоюсь я зла, ибо Ты со мной»… Руки мои лепили снежки из этого дивного снега.
Я тоже вкусил плода неизвестного, хоть и против воли своей.
«Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих, умастил елеем голову мою, чаша моя преисполнена».
И встретил я Червя Первородного, чудище летучее, размером с мирозданье.
«И сказал Господь Моисею: сделай себе змея и выставь его на знамя».
И представился Он мне серафимом Верминусом, а меня нарёк Избранным, который, пребываючи во плоти на земле, обязан возродить Его там же. Но для того придётся по Воле Божьей принести в жертву семью свою, чего я сильно не хотел. И спросил тогда меня Верминус, обрушив злобу и мрак свои, неужто я писания священные позабыл, неужто я собрался противиться Господу Богу своему.
И тогда Верминус поднял страницы моей памяти, ибо Он мог это. И тогда я увидел там строки, которые почему-то позабылись, толковались иначе, ошибочно… «Возьми родителей своих, единственных своих, которых ты любишь, матушку с отцом; и пойди в землю далёкую, на гору высокую, и там принеси их во всесожжение»… Я воспротивился, ибо матушку свою любил больше всего на свете, невиноватой считал. На что Верминус снова обозлился да снова привёл писания священные, которые я тоже помнил: «Жёны, повинуйтесь своим мужьям, как Господу!», «А учить жене не позволяю, не властвовать над мужем, но быть в безмолвии!».
И упал я на колени, и принял предназначение тяжкое своё.
«Теперь иди и порази родителей своих; и не давай пощады им, но предай смерти от мужа до жены».
Мне тяжко дальше вспоминать, потому немногословен буду. Разобрал я матушку и отца топором на части, увёз в даль далёкую, помолился за спасение душ их, за грехи наши общие, и предал огню всё то, что повелел мне Верминус.
«И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду их, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо».
Каждый вечер я анальный зуд терпел, веря, что муки за грехи мои требуются, как Сын Божий страдал, так и я бился в агонии, Всевышнего моля о прощении. Руки мои сами тянулись к запретному месту, не мог сдерживать их, точно Сын Божий священный крест ронял, не в силах к месту погибели своей сию тяжесть тащить. И руки мои полнились гадами ползучими — белыми тварями вонючими — когда я доставал их из себя на свет божий. Поначалу смывал их в уборной, но до неё было далеко по ночам ходить, мимо спальни родительской, матушка могла заподозрить испорченность мою. Потому я стал глистов в щель запихивать, в стене коридора, что возле комнаты моей. Дыра, скрывалась лоскутом старых обоев, матушка их небольшим распятием прижимала, подпирая бумагу так, чтобы вид не портить. Гады ползучие скатывались куда-то внутрь стены и там подыхали, как мне думалось.
«И послал Господь на народ ядовитых змеев, которые жалили народ».
Ночная бессонница, чтоб ей пусто было, сводила меня с ума. Ночь за ночью я чувствовал себя жарящимся на медленном адском пламени. Казалось, что мир останавливается у моей могилы, дабы взглянуть на мои мучения.
«… не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую»… Матушка Божья, ангелы на небесах, я начинал сходить с ума. Что хотели от меня глисты — не мог знать я, но дал бы, что угодно сему сатане, дабы муки прекратились.
«Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся»… Каждый вечер я умирал, а на утро чувствовал себя воскрешённым зомби. Глисты и бессонница порождали у меня галлюцинации. Или порождали нового меня самого?
«… любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас»… Я видел падающих с небес глистов, они покрывали всё вокруг подобно снегу.
«… ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.» Солнечные лучи пробивались сквозь небесную тьму, они золотили мириады гадов.
Внизу разевали рты такие же призраки сновидений, как я, ловя глистов и жуя их.
Бессонница порождала копии — я видел копии самого себя, копии своего мира, а в своём мире — копии этого глистного ада.
«И пойдя долиною смертной тени, не убоюсь я зла, ибо Ты со мной»… Руки мои лепили снежки из этого дивного снега.
Я тоже вкусил плода неизвестного, хоть и против воли своей.
«Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих, умастил елеем голову мою, чаша моя преисполнена».
И встретил я Червя Первородного, чудище летучее, размером с мирозданье.
«И сказал Господь Моисею: сделай себе змея и выставь его на знамя».
И представился Он мне серафимом Верминусом, а меня нарёк Избранным, который, пребываючи во плоти на земле, обязан возродить Его там же. Но для того придётся по Воле Божьей принести в жертву семью свою, чего я сильно не хотел. И спросил тогда меня Верминус, обрушив злобу и мрак свои, неужто я писания священные позабыл, неужто я собрался противиться Господу Богу своему.
И тогда Верминус поднял страницы моей памяти, ибо Он мог это. И тогда я увидел там строки, которые почему-то позабылись, толковались иначе, ошибочно… «Возьми родителей своих, единственных своих, которых ты любишь, матушку с отцом; и пойди в землю далёкую, на гору высокую, и там принеси их во всесожжение»… Я воспротивился, ибо матушку свою любил больше всего на свете, невиноватой считал. На что Верминус снова обозлился да снова привёл писания священные, которые я тоже помнил: «Жёны, повинуйтесь своим мужьям, как Господу!», «А учить жене не позволяю, не властвовать над мужем, но быть в безмолвии!».
И упал я на колени, и принял предназначение тяжкое своё.
«Теперь иди и порази родителей своих; и не давай пощады им, но предай смерти от мужа до жены».
Мне тяжко дальше вспоминать, потому немногословен буду. Разобрал я матушку и отца топором на части, увёз в даль далёкую, помолился за спасение душ их, за грехи наши общие, и предал огню всё то, что повелел мне Верминус.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 3 из 7
