Флайер завис в нескольких метрах от мостовой, разметая реактивными струями тучи мусора. Земли он так и не коснулся.
27 мин, 24 сек 9526
Ко мне Голоса пришли, когда эпидемия делала только первые шаги по лицу Земли. Со мной история сложилась, прямо скажем, исключительная. Вечный студент и вечный бабник, я тогда был также далек от путей служения, как Земля от Ориона. Само собой Голоса и то, что они пытались мне внушить, я игнорировал целиком и полностью, приписав все психическому расстройству на фоне всеобщей истерии, ведь я-то трясся за свою шкуру никак не меньше других. Примерно через два дня с того момента, как неизвестные и пугающие призывы зазвучали в моем сознании, я заболел. Врачи почти сходу установили безошибочный диагноз — поливариантная чума, другого, собственно, никто и не ждал.
Тело мое угасало на глазах, по внешним признакам это было нечто вроде проказы или геморрагического сепсиса. Всю поверхность кожи покрывали язвы и струпья, подозреваю, что нечто похожее представляли собой и внутренние органы. Зато сознание жило своей, совершенно отдельной жизнью, оно боролось и металось на краю Неизбежного. Дело здесь вот в чем. Каким то краешком ума я все же понимал, что и почему со мной происходит. А вот признать понятое как факт сил у меня не хватало.
Надо сказать, что нравственный выбор маячил передо мной еще задолго до болезни. Ведь в вопросе о том, каким надлежит быть настоящему Человеку, теоретически я был подкован. У нас с приятелями в университете было нечто вроде масонского кружка, самодеятельного конечно. Мы жадно штудировали как древние учения, так и новомодных авторов, толковавших о предметах духовности, познании Божественного, перевоплощении, карме, дхарме и так далее по списку. Все это хорошо, но вот страсти-то и склонности свои я культивировал всю жизнь, и весьма старательно. Словом, накопилось на совести кое-что. Однако, тяга к нехитрым человеческом благам оказалась во мне многократно сильнее, чем я бы мог предполагать. И даже видя, как тело мое разлагается заживо, я все равно горевал о женщинах, с которыми не был близок, о яствах, которые не суждено попробовать, о тонких винах и лазурных пляжах, словом, обо всей этой ерунде, которой полно в голове у каждого обывателя.
Духовное мое начало, которое я как-никак начал развивать, сам собой, тянуло меня в другую сторону. Прежде всего, к покаянию. Не к многословным извинениям перед Божеством, которые, по моему убеждению, в большинстве случаев тщетны и смешны. А к подлинному осознанию тех искривлений, которым я по собственной воле подверг свою и чужие жизни.
Голоса продолжали звучать, впрочем, были немногословны. «Три дня» — прочитал я однажды в своем сознании.«Два» — прозвучало на следующий день.«Сутки». Накануне своей смерти (а я не на секунду не усомнился в правдивости предупреждения) я впал в беспокойство. То с новой силой отдавался я воспоминаниям о всевозможных удовольствиях, которые во множестве выпали мне на долю, а умирающее сознание, словно бы, шлифовало и смаковало их, укрупняло и обсасывало со всех сторон, разжигая тем большее уныние. То неизвестный мне покой сменял агонию страстей, и я становился тих и умиротворен, не взирая на сильные боли. Сознание вдруг утвердилось в точке хрупкого равновесия «между грехом и праведностью», так сказать. Все противоречивые стороны моей натуры предстали передо мной как хитросплетение энергетических узлов и линий, а энергия уже не подлежит нравственной оценке. Одна часть моей жизни совершенно ясно представилась мне живой и жизнеспособной, а другая отмершей, то есть уже мертвой. Отсечь все это казалось столь же естественно, сколь и необходимо.
И вот, когда отведенный мне день по моим расчетам уже подходил к концу, и я чувствовал на себе мирное и торжественное внимание смерти, мой затухающий разум вдруг озарила мысль, прорвав коросту всех ментальных наслоений, которыми, подобно струпьям на моей коже, оброс ум. «Если я все равно уже считай, что умер, не стоит ли попробовать жить по-новому? Что я собственно теряю?» Этот голос некоего глубинного существа во мне, которое оказалось гораздо мудрее и практичнее меня, показался мне Дыханием Божьим, прощением, примирением со Вселенной. Кто я такой чтобы перечить ему? Все мое существо каждой изъеденной клеточкой закричало«да»! Я поправился в течение двух недель и уже никогда не был прежним человеком.
Тело мое угасало на глазах, по внешним признакам это было нечто вроде проказы или геморрагического сепсиса. Всю поверхность кожи покрывали язвы и струпья, подозреваю, что нечто похожее представляли собой и внутренние органы. Зато сознание жило своей, совершенно отдельной жизнью, оно боролось и металось на краю Неизбежного. Дело здесь вот в чем. Каким то краешком ума я все же понимал, что и почему со мной происходит. А вот признать понятое как факт сил у меня не хватало.
Надо сказать, что нравственный выбор маячил передо мной еще задолго до болезни. Ведь в вопросе о том, каким надлежит быть настоящему Человеку, теоретически я был подкован. У нас с приятелями в университете было нечто вроде масонского кружка, самодеятельного конечно. Мы жадно штудировали как древние учения, так и новомодных авторов, толковавших о предметах духовности, познании Божественного, перевоплощении, карме, дхарме и так далее по списку. Все это хорошо, но вот страсти-то и склонности свои я культивировал всю жизнь, и весьма старательно. Словом, накопилось на совести кое-что. Однако, тяга к нехитрым человеческом благам оказалась во мне многократно сильнее, чем я бы мог предполагать. И даже видя, как тело мое разлагается заживо, я все равно горевал о женщинах, с которыми не был близок, о яствах, которые не суждено попробовать, о тонких винах и лазурных пляжах, словом, обо всей этой ерунде, которой полно в голове у каждого обывателя.
Духовное мое начало, которое я как-никак начал развивать, сам собой, тянуло меня в другую сторону. Прежде всего, к покаянию. Не к многословным извинениям перед Божеством, которые, по моему убеждению, в большинстве случаев тщетны и смешны. А к подлинному осознанию тех искривлений, которым я по собственной воле подверг свою и чужие жизни.
Голоса продолжали звучать, впрочем, были немногословны. «Три дня» — прочитал я однажды в своем сознании.«Два» — прозвучало на следующий день.«Сутки». Накануне своей смерти (а я не на секунду не усомнился в правдивости предупреждения) я впал в беспокойство. То с новой силой отдавался я воспоминаниям о всевозможных удовольствиях, которые во множестве выпали мне на долю, а умирающее сознание, словно бы, шлифовало и смаковало их, укрупняло и обсасывало со всех сторон, разжигая тем большее уныние. То неизвестный мне покой сменял агонию страстей, и я становился тих и умиротворен, не взирая на сильные боли. Сознание вдруг утвердилось в точке хрупкого равновесия «между грехом и праведностью», так сказать. Все противоречивые стороны моей натуры предстали передо мной как хитросплетение энергетических узлов и линий, а энергия уже не подлежит нравственной оценке. Одна часть моей жизни совершенно ясно представилась мне живой и жизнеспособной, а другая отмершей, то есть уже мертвой. Отсечь все это казалось столь же естественно, сколь и необходимо.
И вот, когда отведенный мне день по моим расчетам уже подходил к концу, и я чувствовал на себе мирное и торжественное внимание смерти, мой затухающий разум вдруг озарила мысль, прорвав коросту всех ментальных наслоений, которыми, подобно струпьям на моей коже, оброс ум. «Если я все равно уже считай, что умер, не стоит ли попробовать жить по-новому? Что я собственно теряю?» Этот голос некоего глубинного существа во мне, которое оказалось гораздо мудрее и практичнее меня, показался мне Дыханием Божьим, прощением, примирением со Вселенной. Кто я такой чтобы перечить ему? Все мое существо каждой изъеденной клеточкой закричало«да»! Я поправился в течение двух недель и уже никогда не был прежним человеком.
Страница 2 из 9
