Печальный клоун

— Как видишь, я вполне материален, — Алфи нерешительно сжал мою руку в своей. — Я же сказал, что не уйду.

Я не могу в это поверить… Просто не могу. Как же Блэкстоун? Они же выглядели такими…

Ладно. Я не хочу думать об этом сейчас, также как и не хочу выяснять отношения с утра пораньше. Алфи здесь, со мной. Остальное пока пусть отойдет на второй план…

Какое-то время мы с ним болтали о всякой ерунде, старательно сглаживая все острые углы. Он рассказывал что-то про Фиону и Тейлора, я — про поездку в Тихуану, которая теперь казалась мне очередным сном…

Это длилось до тех пор, пока я не понял, что жутко хочу спать. Странно… еще ведь и десяти утра нет… когда я встал, спать абсолютно не хотелось.

— Знаешь, Алфи… твой кофе, по-моему, возымел обратный эффект.

Он ничего не ответил. Тело слушалось меня со все меньшей и меньшей охотой; не выдержав, я отодвинулся от Алфи и сполз вдоль спинки дивана.

— Черт… что же за чудо-кофе такой?

— Он был без кофеина, — голос Алфи дрогнул. Встав с дивана, он опустился на пол рядом со мной, так, чтобы видеть мое лицо. — Тори, ты такой дурак…

— Что… что все это значит? — едва выговариваю эту короткую фразу. Смаргивая слезы и лихорадочно мотая головой Алфи закусил губу.

— Почему ты простил меня за какие-то тридцать секунд? Почему не велел убираться на хуй?!

— Потому что… я люблю тебя, — пытаюсь улыбнуться, но губы словно резиновые, тут же норовят принять исходное положение.

— Мне так жаль, Тори… Мне чертовски жаль, что ты любишь такого ублюдка… Я не верю, что он мог сделать мне что-то плохое… Быть может, потому, что уже ни черта толком не соображаю?

— Ты… Алфи… ты лучше всех… Лучшее, что было в моей жизни… — вяло пытаюсь разуверить Алфи в его ублюдочности.

— Замолчи… Замолчи… Я — худшее, что было в твоей жизни. Я тебе столько раз делал больно… а ты все равно прощал… Ну почему, почему ты все прощал?! — он всхлипнул, вытирая лицо рукавом рубашки. А я… я не могу поверить, что он меня чем-то отравил.

— За что? За что, Алфи? — что ж… поверил. Но не понимаю, не могу понять!

— Ни за что… — дрожащим голосом отозвался Алфи, пытаясь взять себя в руки. — Так просто надо… очень надо… Можно, я не буду говорить? Я не хочу делать тебе больно…

— Хорошо… — покладисто киваю. — Все так… так, как ты… хочешь… Ты только не оставляй меня… пожалуйста…

— Я не уйду, — не вставая с пола, он одной рукой обнимает меня, положив голову мне на грудь. — Я же обещал…

Всегда такой невозмутимый, сильный духом, Альфред О'Нил сейчас плачет… здесь, рядом со мной… а сам я засыпаю, не в состоянии до конца осознать, что больше уже никогда не проснусь…

— Я люблю тебя… Я так тебя люблю, О'Нил… — пробормотал я каким-то чудом. Он поднял голову. Лицо у него было заплаканное… но все равно красивое… да…

— Я тебя тоже люблю, Тори… какой-то частью своего сердца я не мог тебя не любить.

— Знаю… — да, знаю. — Но я… мне этого было мало… Ты… ты мне весь был нужен… А ты… не мой.

— Прости меня. Это действительно так.

Я кивнул… или мне просто кажется?

— Я… закрою глаза. Только на секунду… и сразу же открою. Ладно?

— Ладно, — Алфи кивнул и улыбнулся… болезненно, тоскливо… Но это была его улыбка…

Теперь я могу закрыть глаза…

Время действительно лучше всего мерить секундами. Я… я просто никак не мог понять, какие же они… длинные… эти секунды…

Никто уже не сможет

предотвратить мою беду.

Похлопай мне в ладоши

когда я снова упаду…

Requiem

— Услышь мою молитву: к тебе придет всякая плоть. Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть им светит…

Я смотрел на закрытый гроб, словно бы загипнотизированный. Тот факт, что в дурацком деревянном ящике лежит Викторио, упорно не воспринимался мозгом.

Скашиваю глаза в район своего левого плеча; рядом виднелась взъерошенная белобрысая макушка. Внешний вид Алфи пробудил ото сна мою совесть, заставляя пожалеть о том, что я назвал бедняжку «подлой эгоистичной мразью». Он выглядел ужасно: болезненно бледное лицо, такие же бескровные губы, синеватые круги под запавшими глазами. Черный костюм только подчеркивал его полуживой вид, и даже белая рубашка под пиджаком не спасала. Хотя, чего уж там? Ему сейчас явно все равно, как он сейчас выглядит.

— Труба, разносящая чудные звуки, через места погребения, созывает всех к трону. Смерть оцепенеет и природа. Когда восстанет творение, ответит судящему…

Нас тут раз-два и обчелся — у Руиса было не так уж много друзей. Мать Тори не смогла приехать — ее сестра лежала в реанимации; у нее случился инфаркт, когда она узнала о смерти племянника.

Ближе всех к гробу стоит Бриджит — неприлично короткое черное платье, рыжая грива растрепана в беспорядке, темные очки то и дело норовят сползти на кончик носа. Я прекрасно знаю, что она просто не хочет показывать нам свои заплаканные глаза, не хочет показывать свидетельства своей слабости; того, что она человек в той же степени, в какой и мы, простые смертные. Она любила Тори. Жалостливой, сварливой любовью, какой некоторые матери любят своих непутевых детей.