Фандом: Ориджиналы. Ведь я — печальный клоун, ведь моя боль — смешная боль…
42 мин, 56 сек 9320
— Я собой доволен почти всегда, — без особой уверенности отрезал Шон, — но мне не нужно лишний раз заниматься самоутверждением — тем более за счет того, что я поимел пьяного в доску придурка, который меня терпеть не может.
— Да мне на тебя вообще похуй! — воскликнул я, пытаясь влезть в джинсы и при этом не рухнуть на пол. Вроде бы и правду сказал, а прозвучало как-то невпопад…
— А тебе на всех похуй. Кроме себя самого. И Алфи — но это уже как следствие.
— Какое тебе дело?! — не выдержав, повышаю голос. Связки отзываются слабым протестом в виде легкого хрипа. — Не нужно меня жалеть, не нужно корчить из себя мать Терезу только потому, что я немного порыдал у тебя на плече и позволил себя трахнуть!
— Послушай-ка, милый! Давай начнем с того, что ни черта ты мне не позволял! — в несколько широких шагов Шон оказался рядом, замерев в паре футов от меня. — Я тебя не жалел. И жалеть не собираюсь — ты этого просто недостоин, гребаный эгоцентричный мальчик с парой пинт розовых соплей вместо мозгов! Ты гей, я в курсе, ага… Но, черт возьми, будь хоть немного мужиком, перестань оплакивать свою великую неразделенную любовь, словно какая-то истеричная девка, — он покачал головой. — Тебе не нужна жалость? Так перестань жалеть себя сам! Ходишь тут с видом выброшенного на улицу щенка, все ждешь, когда хозяин вспомнит про тебя.
С этими словами Шон прошел в холл, уже на ходу бросив:
— Вот только нахрена Алфи нужна такая глупая девочка? Можешь ждать и дальше. И жалей, жалей себя старательно — у тебя отлично получается!
Громко хлопнула дверь. Я стоял столбом возле кровати, с пальцами, словно бы прилипшими к пуговице джинсов; с тупой, не имеющей четких мыслей и очертаний ненавистью, больно отдающейся в области грудины. А в голове все то же похмелье, взывающее ко мне гудением проржавевших водопроводных труб.
Не зная, куда себя деть, иду на кухню. Там я обнаружил две кофейные чашки; одна была пустая, другая — полная и еще очень теплая на ощупь, почти горячая. Мне даже стало немного стыдно за то, что я так грубо себя с ним повел.
Алфи мог триста раз заявить, что мы не парочка… Зато он всегда готовит кофе. Вкусный, да…
Я все никак не мог сделать глоток. Мне почему-то сложно было выпить кофе, приготовленный не им…
И снова хождение по мукам — от улицы до улицы, от порога к порогу. Исчезла необходимость считать дни часами и минутами — все это безобразие слиплось в большой снежный ком, катящийся куда-то в неизвестность; что-то, похожее на лето, превратилось во что-то, похожее на осень. Нигде и никогда я не чувствовал ощущения своего места; теперь же меня и вовсе швыряло из стороны в сторону, как обрывок газеты несет порой в сточную канаву.
Я только пью, мешаю психоделики с секоналом в весьма загадочных сочетаниях, ржу как идиот, а потом плачу — тоже, в принципе, как идиот. Кого-то трахаю, кому-то даю, перед кем-то опускаюсь на колени; все это делаю, уже не разбираясь — где и с кем, а главное: зачем?
Действительно: зачем? Чтобы кончить? Но кончить я всегда могу и в гордом одиночестве. Кончить, до крови и онемения закусывая губу, чтобы удержать чужое имя, под видом стона рвущееся с языка. Кончить, представляя чужие пальцы, сжимающие мой член, скользящие по нему вверх-вниз, вверх-вниз…
Не должен думать о нем… Но хочу, хочу, хочу его!
Всего его хочу. Всего Алфи… чтобы он принадлежал лишь мне, был весь мой. Только мой, и ничей больше.
Моя жизнь не зависит от меня самого — только от одного человека.
Тебе должно быть противно, Тори.
И мне противно. Честно. В перерыве между отходняком и новым трипом мне чертовски противно. Но я ничего не могу изменить.
Почему-то мне часто снится Тихуана, какие-то моменты, малозначительные детали из прошлой жизни. Моя прошлая жизнь… Это почему-то так плотно засело у меня в голове, что в какой-то момент я просто сорвался…
Звонил я Бридж уже из автобуса.
Тетушка Элена встретила меня вполне радушно. Мда… Еще бы ей не радоваться, я ведь постоянно пересылаю им с матерью деньги. Больше же некому — я в семье единственный мужчина, даром что нервный педик с сережками в ушах. Ну, на данный момент сережки пришлось снять, ибо в нашем квартале драгоценности могут конфисковать вместе с конечностями…
Элена, в отличие от Белл, никогда не была красавицей, так что в большой и светлой любви за двадцать баксов не особо преуспела, и работала в парикмахерской. Только ее усилиями я и не сгинул в темном переулочке еще раньше, чем пошел в начальную школу. Белл в ту пору была нарасхват, так что времени на присмотр за сыном у нее особо не было. Я в раннем детстве даже не понимал, что моя мама — она, а не Элена.
— Какой ты стал взрослый! — раз, наверное, в шестой воскликнула Элена, возясь с заваркой и чайником. — И красивый! Нет, ты, конечно всегда был такой хорошенький, но сейчас и вовсе красавец!
— Ты меня смущаешь, — фыркнул я, собирая порядком отросшие за год волосы в пучок, чтобы они не падали на лицо. — Мне порой кажется, что ты бы говорила тоже самое, будь я жутким уродом.
— Да мне на тебя вообще похуй! — воскликнул я, пытаясь влезть в джинсы и при этом не рухнуть на пол. Вроде бы и правду сказал, а прозвучало как-то невпопад…
— А тебе на всех похуй. Кроме себя самого. И Алфи — но это уже как следствие.
— Какое тебе дело?! — не выдержав, повышаю голос. Связки отзываются слабым протестом в виде легкого хрипа. — Не нужно меня жалеть, не нужно корчить из себя мать Терезу только потому, что я немного порыдал у тебя на плече и позволил себя трахнуть!
— Послушай-ка, милый! Давай начнем с того, что ни черта ты мне не позволял! — в несколько широких шагов Шон оказался рядом, замерев в паре футов от меня. — Я тебя не жалел. И жалеть не собираюсь — ты этого просто недостоин, гребаный эгоцентричный мальчик с парой пинт розовых соплей вместо мозгов! Ты гей, я в курсе, ага… Но, черт возьми, будь хоть немного мужиком, перестань оплакивать свою великую неразделенную любовь, словно какая-то истеричная девка, — он покачал головой. — Тебе не нужна жалость? Так перестань жалеть себя сам! Ходишь тут с видом выброшенного на улицу щенка, все ждешь, когда хозяин вспомнит про тебя.
С этими словами Шон прошел в холл, уже на ходу бросив:
— Вот только нахрена Алфи нужна такая глупая девочка? Можешь ждать и дальше. И жалей, жалей себя старательно — у тебя отлично получается!
Громко хлопнула дверь. Я стоял столбом возле кровати, с пальцами, словно бы прилипшими к пуговице джинсов; с тупой, не имеющей четких мыслей и очертаний ненавистью, больно отдающейся в области грудины. А в голове все то же похмелье, взывающее ко мне гудением проржавевших водопроводных труб.
Не зная, куда себя деть, иду на кухню. Там я обнаружил две кофейные чашки; одна была пустая, другая — полная и еще очень теплая на ощупь, почти горячая. Мне даже стало немного стыдно за то, что я так грубо себя с ним повел.
Алфи мог триста раз заявить, что мы не парочка… Зато он всегда готовит кофе. Вкусный, да…
Я все никак не мог сделать глоток. Мне почему-то сложно было выпить кофе, приготовленный не им…
И снова хождение по мукам — от улицы до улицы, от порога к порогу. Исчезла необходимость считать дни часами и минутами — все это безобразие слиплось в большой снежный ком, катящийся куда-то в неизвестность; что-то, похожее на лето, превратилось во что-то, похожее на осень. Нигде и никогда я не чувствовал ощущения своего места; теперь же меня и вовсе швыряло из стороны в сторону, как обрывок газеты несет порой в сточную канаву.
Я только пью, мешаю психоделики с секоналом в весьма загадочных сочетаниях, ржу как идиот, а потом плачу — тоже, в принципе, как идиот. Кого-то трахаю, кому-то даю, перед кем-то опускаюсь на колени; все это делаю, уже не разбираясь — где и с кем, а главное: зачем?
Действительно: зачем? Чтобы кончить? Но кончить я всегда могу и в гордом одиночестве. Кончить, до крови и онемения закусывая губу, чтобы удержать чужое имя, под видом стона рвущееся с языка. Кончить, представляя чужие пальцы, сжимающие мой член, скользящие по нему вверх-вниз, вверх-вниз…
Не должен думать о нем… Но хочу, хочу, хочу его!
Всего его хочу. Всего Алфи… чтобы он принадлежал лишь мне, был весь мой. Только мой, и ничей больше.
Моя жизнь не зависит от меня самого — только от одного человека.
Тебе должно быть противно, Тори.
И мне противно. Честно. В перерыве между отходняком и новым трипом мне чертовски противно. Но я ничего не могу изменить.
Почему-то мне часто снится Тихуана, какие-то моменты, малозначительные детали из прошлой жизни. Моя прошлая жизнь… Это почему-то так плотно засело у меня в голове, что в какой-то момент я просто сорвался…
Звонил я Бридж уже из автобуса.
Тетушка Элена встретила меня вполне радушно. Мда… Еще бы ей не радоваться, я ведь постоянно пересылаю им с матерью деньги. Больше же некому — я в семье единственный мужчина, даром что нервный педик с сережками в ушах. Ну, на данный момент сережки пришлось снять, ибо в нашем квартале драгоценности могут конфисковать вместе с конечностями…
Элена, в отличие от Белл, никогда не была красавицей, так что в большой и светлой любви за двадцать баксов не особо преуспела, и работала в парикмахерской. Только ее усилиями я и не сгинул в темном переулочке еще раньше, чем пошел в начальную школу. Белл в ту пору была нарасхват, так что времени на присмотр за сыном у нее особо не было. Я в раннем детстве даже не понимал, что моя мама — она, а не Элена.
— Какой ты стал взрослый! — раз, наверное, в шестой воскликнула Элена, возясь с заваркой и чайником. — И красивый! Нет, ты, конечно всегда был такой хорошенький, но сейчас и вовсе красавец!
— Ты меня смущаешь, — фыркнул я, собирая порядком отросшие за год волосы в пучок, чтобы они не падали на лицо. — Мне порой кажется, что ты бы говорила тоже самое, будь я жутким уродом.
Страница 7 из 12
