Фандом: Ориджиналы. Ведь я — печальный клоун, ведь моя боль — смешная боль…
42 мин, 56 сек 9321
— И говорила бы. Я же женщина! — она засмеялась, отчего морщинки в уголках глаз обозначились особенно четко. — Ты же ни черта не смыслишь в женщинах, племянничек!
— И слава Богу, я же гей, — я тоже засмеялся. В этой маленькой, скудно обставленной квартирке я почувствовал себя так расслабленно, как уже многие месяцы не чувствовал.
— Как ты там хоть? — Элена поставила передо мной чашку с крепким, почти черным чаем.
— Я? Да нормально… — не вижу смысла загружать тетушку своими проблемами — она принимает все слишком близко к сердцу. — У меня все хорошо, хоть и несколько… однообразно.
А между строк она прекрасно умеет читать.
— Бросал бы ты это дело. Неужели ты как Изабелла, до старости собрался собой торговать?
— Да не получится, — я усмехнулся. — Большой город. Там не пользуются спросом старые задницы.
— И что тогда будешь делать потом?
— Понятия не имею, — признался я. И Элене, и себе признался. Я не знаю…
Она тяжело вздохнула, нервно теребя хлопчатобумажную салфетку, лежащую на столе.
— Пошел бы ты учиться, Вики. Теперь у тебя есть такая возможность, верно?
— Универ? — я недоверчиво нахмурился. — Деньги-то у меня есть, да вот кому я там нужен, безмозглый мальчик из борделя?
Я же не Алфи, который даже самоуверенного мсье Бернарда мог задавить интеллектом. В университете-то учиться надо, а не только за него платить… вроде.
— Печально, что ты не хочешь даже попробовать…
Печально. У меня везде печально, куда ни плюнь.
— Попробовать я всегда могу, — ободрил я ее. Элена слабо улыбнулась.
— Ты никогда не хотел учиться, маленький засранец.
— Приласкала, — я покачал головой, прихлебывая чай.
Ночью, когда Элена легла спать, я сидел на низком подоконнике в своей крошечной комнате и курил, разглядывая то безлюдную улицу, то выцветшие, местами стершиеся чуть ли не до голых стен, бежевые обои, кажущиеся грязно-серыми в тусклом свете ночника. Недавно я снова начал курить, хотя два года назад бросил — Алфи не переваривал, когда от меня несло табаком; он сам никогда не курил и начинать не собирался.
Как ни странно, думать об Алфи мне сейчас хотелось меньше всего. Наверное, это потому, что я сейчас вернулся к той части своей жизни, на которую он не наложил отпечаток себя… И это неожиданно приятно — не думать о нем.
Не думать о нем постоянно…
Белл вернулась ближе к часу ночи, выдернув меня из этого расслабленного оцепенения.
— Сто лет не приезжал — и тут вдруг объявился! — воскликнула она, когда с обниманием и пачканием моего лица пунцовой помадой было покончено.
— Тихо ты, — засмеялся я. — Тетушку разбудишь.
Она отступила на шаг, с интересом оглядывая меня.
— Боже мой, как же ты вымахал! Какой красавец!
— Вы с Эленой один и тот же текст разучивали?
— Вредина. Дай мамаше порадоваться!
Я смотрел на нее ничуть не менее внимательно. Мать у меня очень красивая, в свои сорок выглядела весьма молодо и имела шикарную фигуру; ее портила разве что некоторая потасканность, которую я научился замечать по роду деятельности и которая была отличительной чертой проституток со стажем.
— Ну, рассказывай, что ли, чего у тебя стряслось, — велела Белл, садясь рядом и вытягивая сигарету из лежащей на полу пачки.
— С чего ты взяла? — я попытался оказать сопротивление, но понимал, что без толку — Белл была не из тех людей, которых легко провести.
— Святая Мария! Сто лет ты не объявлялся в этой гребаной помойке, а тут вдруг приехал безо всякого предупреждения. И глазки такие замученные, будто тебя с недельку тематические ребята снимали.
А почему бы и не рассказать? Я могу говорить с ней не только как с матерью, но и как с этакой всепонимающей циничной шлюхой, что в данном случае даже более предпочтительно. И я с чистой совестью выложил ей свою историю. Глупую, нелепую, сумбурную историю о том, как влюбился в парня с туманного Альбиона… и как потом этот парень забыл о моем существовании. Вычеркнул меня из своей жизни так решительно и небрежно, как вычеркивают цифры в лотерейном билете.
— Дурак ты, Вики, — Белл неодобрительно покачала головой. — Запомни на будущее — не связывайся с богатенькими мальчиками, ты не по их амбициям слеплен. Это порой еще хуже, чем спутаться с клиентом.
— Больше не буду, спасибо, — с сарказмом заверил я.
— Я же прекрасно вижу, что ты еще на что-то надеешься. Так вот — зря. Ты ему не ровня, этим все сказано.
— Но неужели любовь значит меньше, чем воспитание и происхождение? — сам не знал, что я такой идеалист.
— Любовь? — Белл хрипло засмеялась. — Забудь это слово. Оно существует чисто для благовоспитанных юношей из британского колледжа. Как бы… в чем вся разница? Он может искупаться в грязи, а потом снова стать белым и хорошим. А ты… ты в этой грязи рожден, — она отвела взгляд. — Прости, что я тебя родила. Негоже это — нищету плодить.
Белл очень часто просила у меня прощения за то, что родила меня. Резонно, да — в конце концов, я вырос в нищете, с малых лет торговал собой, и в результате по-прежнему этим же и занимаюсь. Но мой ответ остается прежним:
— И слава Богу, я же гей, — я тоже засмеялся. В этой маленькой, скудно обставленной квартирке я почувствовал себя так расслабленно, как уже многие месяцы не чувствовал.
— Как ты там хоть? — Элена поставила передо мной чашку с крепким, почти черным чаем.
— Я? Да нормально… — не вижу смысла загружать тетушку своими проблемами — она принимает все слишком близко к сердцу. — У меня все хорошо, хоть и несколько… однообразно.
А между строк она прекрасно умеет читать.
— Бросал бы ты это дело. Неужели ты как Изабелла, до старости собрался собой торговать?
— Да не получится, — я усмехнулся. — Большой город. Там не пользуются спросом старые задницы.
— И что тогда будешь делать потом?
— Понятия не имею, — признался я. И Элене, и себе признался. Я не знаю…
Она тяжело вздохнула, нервно теребя хлопчатобумажную салфетку, лежащую на столе.
— Пошел бы ты учиться, Вики. Теперь у тебя есть такая возможность, верно?
— Универ? — я недоверчиво нахмурился. — Деньги-то у меня есть, да вот кому я там нужен, безмозглый мальчик из борделя?
Я же не Алфи, который даже самоуверенного мсье Бернарда мог задавить интеллектом. В университете-то учиться надо, а не только за него платить… вроде.
— Печально, что ты не хочешь даже попробовать…
Печально. У меня везде печально, куда ни плюнь.
— Попробовать я всегда могу, — ободрил я ее. Элена слабо улыбнулась.
— Ты никогда не хотел учиться, маленький засранец.
— Приласкала, — я покачал головой, прихлебывая чай.
Ночью, когда Элена легла спать, я сидел на низком подоконнике в своей крошечной комнате и курил, разглядывая то безлюдную улицу, то выцветшие, местами стершиеся чуть ли не до голых стен, бежевые обои, кажущиеся грязно-серыми в тусклом свете ночника. Недавно я снова начал курить, хотя два года назад бросил — Алфи не переваривал, когда от меня несло табаком; он сам никогда не курил и начинать не собирался.
Как ни странно, думать об Алфи мне сейчас хотелось меньше всего. Наверное, это потому, что я сейчас вернулся к той части своей жизни, на которую он не наложил отпечаток себя… И это неожиданно приятно — не думать о нем.
Не думать о нем постоянно…
Белл вернулась ближе к часу ночи, выдернув меня из этого расслабленного оцепенения.
— Сто лет не приезжал — и тут вдруг объявился! — воскликнула она, когда с обниманием и пачканием моего лица пунцовой помадой было покончено.
— Тихо ты, — засмеялся я. — Тетушку разбудишь.
Она отступила на шаг, с интересом оглядывая меня.
— Боже мой, как же ты вымахал! Какой красавец!
— Вы с Эленой один и тот же текст разучивали?
— Вредина. Дай мамаше порадоваться!
Я смотрел на нее ничуть не менее внимательно. Мать у меня очень красивая, в свои сорок выглядела весьма молодо и имела шикарную фигуру; ее портила разве что некоторая потасканность, которую я научился замечать по роду деятельности и которая была отличительной чертой проституток со стажем.
— Ну, рассказывай, что ли, чего у тебя стряслось, — велела Белл, садясь рядом и вытягивая сигарету из лежащей на полу пачки.
— С чего ты взяла? — я попытался оказать сопротивление, но понимал, что без толку — Белл была не из тех людей, которых легко провести.
— Святая Мария! Сто лет ты не объявлялся в этой гребаной помойке, а тут вдруг приехал безо всякого предупреждения. И глазки такие замученные, будто тебя с недельку тематические ребята снимали.
А почему бы и не рассказать? Я могу говорить с ней не только как с матерью, но и как с этакой всепонимающей циничной шлюхой, что в данном случае даже более предпочтительно. И я с чистой совестью выложил ей свою историю. Глупую, нелепую, сумбурную историю о том, как влюбился в парня с туманного Альбиона… и как потом этот парень забыл о моем существовании. Вычеркнул меня из своей жизни так решительно и небрежно, как вычеркивают цифры в лотерейном билете.
— Дурак ты, Вики, — Белл неодобрительно покачала головой. — Запомни на будущее — не связывайся с богатенькими мальчиками, ты не по их амбициям слеплен. Это порой еще хуже, чем спутаться с клиентом.
— Больше не буду, спасибо, — с сарказмом заверил я.
— Я же прекрасно вижу, что ты еще на что-то надеешься. Так вот — зря. Ты ему не ровня, этим все сказано.
— Но неужели любовь значит меньше, чем воспитание и происхождение? — сам не знал, что я такой идеалист.
— Любовь? — Белл хрипло засмеялась. — Забудь это слово. Оно существует чисто для благовоспитанных юношей из британского колледжа. Как бы… в чем вся разница? Он может искупаться в грязи, а потом снова стать белым и хорошим. А ты… ты в этой грязи рожден, — она отвела взгляд. — Прости, что я тебя родила. Негоже это — нищету плодить.
Белл очень часто просила у меня прощения за то, что родила меня. Резонно, да — в конце концов, я вырос в нищете, с малых лет торговал собой, и в результате по-прежнему этим же и занимаюсь. Но мой ответ остается прежним:
Страница 8 из 12
