Переход

Перешагиваю порог. Мобильный словно почуял, запищал истошно на столике. Рядом тарелка с засохшими остатками гречки и попкой сосиски. По одну сторону — шипящий метелью телевизор, по другую — диван. Может, пустой? А вдруг! А пускай!

Мелькает картинка: спешу из ванной с тряпкой, взгляд срывается в зал, на экране — морда Галкина для «Лучше всех» на диване — в его звездном блеске мать с запрокинутой головой, а рядом… отец. Все в том же, рокерском, щелкает Иглой, и лезвие исчезает. Как по сигналу поворачивают ко мне головы: папа улыбается и прячет ножик, мама — без глаз, мерцающее белое меж век, а черные губы вдруг вытягиваются в поцелуй.

А сейчас… Сейчас она здесь же, мертвая. Какой на хер «Дикси» мертвая! Белая-белая, засохшая в камень. Черт! И это я… Как же так! Почему? Какая-то глупость! И теперь конец.

Иглы под грудиной нет, лишь черно-багровое пятно на бледно-розовой пижаме с рисунком из молекул. Их не различить, но я вижу памятью. Она теперь все, что мне осталось.

Ноги не держат, опускаюсь на столик. Уши насилует телефон в судорогах, и рука подхватывает его. Жмет кнопку — и к уху. Будто если сделать что-то нормальное, то все вдруг станет нормально. И тут же слышу:

— Вы решили, что делать с телом?

Я отлетел на пол, опрокинув столик. Мобильник отбросил, словно источающий яд.

Они знают! Все знают! Как, черт подери!

И я вдруг как в аквариуме. Десятки глаз со всех сторон. Залечь на дно, не вставать. Где они? Как? Соседи за стенкой услышали и все поняли? Или в окно, из дома напротив?

Подползаю к нему, задыхаюсь. Дергаю штору. Все, закрыто…

Нет, глупо!

Лиза? Вернулась, вошла и… А закрыл ли я дверь? Господи, закрыл, нет? Отсюда не видно, но уверен: ведь она там распахнута! И все знают! Сейчас поймают и посадят! Уже идут.

Прочь с пола — и к двери! Налетаю на столик, падаю. Голень содрал, наверное, до крови. Но уже у порога.

Дверь заперта. Все равно кручу замок, но так я только открыл. И снова обратно — запер. И к глазку. Холодно до дрожи, лед от поясницы к затылку, и противно мокро. Нет никого, за дверью пусто. Минуту, две. Лифт тихо гудит, замирает и наконец испражняется где-то подо мной. Пять минут или все десять — никого.

Идиот! Они уже внутри! Успели, прячутся, следят! Они здесь, давно здесь, все видели и все знают!

Куда мне! Куда? В ловушке. Что же делать?

Как что? Сдаться самому!

От одной мысли всего скручивает, доползти бы до туалета…

Не знаю, сколько лежал, но никто не пришел. Телефон не звонил. Успокоился (или притворяюсь) настолько, что сообразил даже: через час, а наверное, и меньше, на работу. Но я, конечно, не пойду. Если куда и пойду, то… Крыса, да где ж она? Только она, и если идти, то к ней.

Мобильник! Да еще и вопрос: решил, что делать с телом? Не «Что ты наделал?» Или«Попался? Мы знаем!» Ведь это ж Крыса! Она звонила!

Обратно в зал. За шторами светлее, но в комнате — ни грамма. Где он, черт подери?

Пока ищу, подостываю: зачем ей звонить и почему на мамин? Но не бросаю. И наконец нахожу.

Пропущенные: просто набор цифр. Идиот, какой же идиот. А чего я ждал: подпись «Крыса»? От мысли позвонить трубка подрагивает в руке. Да не Крыса это, чушь, не она… Но тогда кто?

Оглядываюсь на мать, словно будет ответ. Волна жара тихо приливает к голове. Что-то переменилось…

Поза? Выражение лица.

Хочется сбежать. Хотя некуда. От призрака! От мести! Да и ноги не держат.

Куда он смотрела? Как покоилась голова? Не вспомнить. Теперь невидящим взглядом смотрит сюда, а раньше. Или освещение? Ведь просто освещение, так? И вовсе не улыбка…

Она вставала!

Пока я валялся там в беспамятстве, она вставала. Зачем, чего хотела? Я ныл на полу и умолял, не замечая ничего, а она шаркала по комнатам. Стояла прямо надо мной, как сомнамбула. И ведь я знал — кто-то смотрит!

Не помню, но вижу: будто легла со мной рядом. Лежала, зачем? И ведь было же холодно, было!

Не отпустит! Все равно не отпустит, никогда…

Нет, чушь, безумие! Вот же она, здесь. Нет, не вставала. Или… вернулась назад, убийством прикованная. И переключила канал!

На экране в самом деле больше не мельтешит метелица. А вполне себе вслух — слышу только теперь — звучит «Доброе утро».

Нет, не переключала, это просто время. Началось вещание, мне скоро на работу, а телевизионщики уже.

А если не сейчас, а тогда… Тогда встала! Пока я отмывался!

В сердце будто кол. Телефон в руке взмок. Она могла позвонить! Еще живая, на последних силах набрала полицию и сдала. Сына сдала, убийцу…

И это они про тело! Да! Ждут, мучают, измываются.

Но погоди… Меню, звонки, исходящие…

Последний — в семь вечера. Нет, нет вызова полиции. Конеч… А если удалила!

Да нет же! Бред! Херня собачья!

Но что же переменилось?

Смотрю и вижу — вдруг, сразу. В нагрудном кармане торчит сложенный листочек…

Что? Откуда он и как давно? С самого начала или… Не знаю, не помню. Было пятно, но листок… Да и плевать! Главное — он есть, и раз показался — видимо, я готов.