Больше ничего похожего не было, но этот серый московский снег определенно напоминал мертвые лепестки цветка лан-хуаня…
406 мин, 6 сек 20863
— Да. Я настаиваю на этом. Или прошу отпустить меня с должности и отстранить от участия в этом деле. Я слишком уважаю свое ремесло, чтобы делить его с разными прохвостами вроде Лян Аманя.
Император отошел на несколько шагов и что-то вполголоса ответил — Лунчик не разобрал слов. Кантонец — молодой солдат уже понял, что это был он — начал что-то быстро говорить, заглядывая в лицо Шихуанди. Вот бы услышать!
Руки Лунчика затекли — он стискивал зубы, заставляя себя не шевелиться. «При мертвой армии должен находиться человек»… Значит, все правда. Из этого разговора он понял одно: скоро все они — и Лунчик, и его брат, и тихоня Ван Вэй, и Бешеный Кот — умница — будут мертвы. Их убьют — Кантонец убьет. И Шихуанди — его любимый Шихуанди, которым Лунчик так восхищался, на которого стремился быть похожим — об этом знает…
И тогда Лунчик заплакал. Сперва он, что было силы, сдерживал себя — уткнул лицо в тяжелую горькую пыль, в жгучие корни, и, когда снова поднял голову, рядом не было никого — ни Кантонца, ни Шихуанди. А, может быть, все это ему померещилось, приснилось? Но слезы — самые настоящие, крупные слезы, вдруг хлынувшие по исцарапанным щекам — говорили об обратном: он же не дурак, не мальчик, чтобы плакать просто так, без толку. Лунчик с трудом поднялся на ноги, вытер рукавом глаза и нос — все без толку, они тотчас снова сделались мокрыми — и опрометью кинулся бежать — через пустырь, через гудящие под ветром травы, к черту, к жизни — все равно куда. Опечаленному услышанным Лунчику было так горько, что он совсем не испугался предстоящей смерти — ну и пусть его убьют, он ведь и сам отдал бы свою жизнь за Императора — отдал бы легко, не задумываясь, с удовольствием — так, по крайней мере, ему всегда казалось.
А теперь что? Выходит, его предали… И предал тот, кто был ему, после брата, дороже всех на свете — любимый Повелитель, за которым он готов был броситься даже в реку с горящей смолой. Он бежал все быстрее: Лунчику казалось, что так можно избавиться от смертельного, пахнущего полынью одиночества и гнусного чувства, что тебя предали, оставили… Сглотнув очередную порцию слез, Лунчик вдруг вспомнил, что точно так же, как теперь, он бежал по степи восьмилетним мальчуганом, когда сосед — длинный, прыщавый парень с тяжелыми кулаками, по прозвищу Гвоздь — скормил коту его беркутят. Этих птенцов — подростков Лунчик нашел неподалеку от деревни, возле тела мертвой птицы — изрядно проголодавшиеся и усталые, они то зарывались по привычке в перья матери, слегка колышащиеся от ветра, то — видимо, пугаясь непонятного холода, исходившего от нее, отлетали прочь и отчаянно кричали. Лунчик задохнулся от радости (как же — у него будут собственные беркуты!), изловил малышей — они сопротивлялись и больно щипали клювами его руки — и бросился в деревню. Птенцы прожили несколько дней у него в сарае и уже начали узнавать маленького хозяина, а подлый Гвоздь взломал дверь в сарай и запустил туда своего рыжего бродягу-кота — грозу всех птиц в округе. Нечего и говорить — рыжий обжора молниеносно расправился с беззащитными Лунчиковыми питомцами, а Гвоздь смеялся над прибежавшим Лунчиком и скалил свои неровные желтые, как прошлогодний рис, зубы. Как Лунчик заплакал тогда! Он до темноты бегал по степи, размазывал слезы и никак не мог убежать, избавиться от жуткого тумана одиночества и предательства, в одночасье сгрудившегося вокруг его маленькой головы. И все в мире отступало перед этим чувством — даже смерть! Смерти ведь, в сущности, боишься тогда, когда она тебе угрожает меньше всего — это Лунчик, участвуя в нескольких не слишком крупных военных вылазках, уже успел понять. Но тогда, в детстве, он быстро утешился, а теперь, теперь… У мальчишки, что ни говори, больше путей, а вот куда податься взрослому? Хотя, нет, Лунчик знает, куда идти. Он кинулся к палатке, надеясь найти там Бешеного Кота, и, о, чудо!, тот сам не спеша шел навстречу
— Бешеный Кот! — Лунчик забыл, что никто и никогда не называл так этого парня в лицо, но сейчас, из-за усталости и долгих слез, он даже не мог вспомнить его имени — ну и что из того, в конце концов? — Бешеный Кот, это правда! — слезы подступили к горлу Луна с новой силой.
Бешеный Кот осторожно взял Лунчика за косую челку и заглянул ему в лицо.
— Да что правда-то? Лун, ты весь опух от слез… Вот что… — Бешеный Кот отпустил Лунчиковы волосы, решительно сжал его локоть и потащил во двор, к умывальнику. — Иди, храбрец, умойся, а потом ты мне все расскажешь…
Лунчик, всхлипывая, послушно побрызгался водой. Бешеный Кот протянул ему чистый кусок холстины, заменявшей солдатам полотенца, легонько обнял за плечи и потащил к тому самому пустырю, на краю которого Лун услышал сегодня самые страшные слова в своей жизни. Взявшийся невесть откуда Дырка — в — Голове, проходя мимо них, завопил:
«— О, парочка голубков!», но тут же умолк от сильного толчка в плечо, которым наградил его Бешеный Кот.
Император отошел на несколько шагов и что-то вполголоса ответил — Лунчик не разобрал слов. Кантонец — молодой солдат уже понял, что это был он — начал что-то быстро говорить, заглядывая в лицо Шихуанди. Вот бы услышать!
Руки Лунчика затекли — он стискивал зубы, заставляя себя не шевелиться. «При мертвой армии должен находиться человек»… Значит, все правда. Из этого разговора он понял одно: скоро все они — и Лунчик, и его брат, и тихоня Ван Вэй, и Бешеный Кот — умница — будут мертвы. Их убьют — Кантонец убьет. И Шихуанди — его любимый Шихуанди, которым Лунчик так восхищался, на которого стремился быть похожим — об этом знает…
И тогда Лунчик заплакал. Сперва он, что было силы, сдерживал себя — уткнул лицо в тяжелую горькую пыль, в жгучие корни, и, когда снова поднял голову, рядом не было никого — ни Кантонца, ни Шихуанди. А, может быть, все это ему померещилось, приснилось? Но слезы — самые настоящие, крупные слезы, вдруг хлынувшие по исцарапанным щекам — говорили об обратном: он же не дурак, не мальчик, чтобы плакать просто так, без толку. Лунчик с трудом поднялся на ноги, вытер рукавом глаза и нос — все без толку, они тотчас снова сделались мокрыми — и опрометью кинулся бежать — через пустырь, через гудящие под ветром травы, к черту, к жизни — все равно куда. Опечаленному услышанным Лунчику было так горько, что он совсем не испугался предстоящей смерти — ну и пусть его убьют, он ведь и сам отдал бы свою жизнь за Императора — отдал бы легко, не задумываясь, с удовольствием — так, по крайней мере, ему всегда казалось.
А теперь что? Выходит, его предали… И предал тот, кто был ему, после брата, дороже всех на свете — любимый Повелитель, за которым он готов был броситься даже в реку с горящей смолой. Он бежал все быстрее: Лунчику казалось, что так можно избавиться от смертельного, пахнущего полынью одиночества и гнусного чувства, что тебя предали, оставили… Сглотнув очередную порцию слез, Лунчик вдруг вспомнил, что точно так же, как теперь, он бежал по степи восьмилетним мальчуганом, когда сосед — длинный, прыщавый парень с тяжелыми кулаками, по прозвищу Гвоздь — скормил коту его беркутят. Этих птенцов — подростков Лунчик нашел неподалеку от деревни, возле тела мертвой птицы — изрядно проголодавшиеся и усталые, они то зарывались по привычке в перья матери, слегка колышащиеся от ветра, то — видимо, пугаясь непонятного холода, исходившего от нее, отлетали прочь и отчаянно кричали. Лунчик задохнулся от радости (как же — у него будут собственные беркуты!), изловил малышей — они сопротивлялись и больно щипали клювами его руки — и бросился в деревню. Птенцы прожили несколько дней у него в сарае и уже начали узнавать маленького хозяина, а подлый Гвоздь взломал дверь в сарай и запустил туда своего рыжего бродягу-кота — грозу всех птиц в округе. Нечего и говорить — рыжий обжора молниеносно расправился с беззащитными Лунчиковыми питомцами, а Гвоздь смеялся над прибежавшим Лунчиком и скалил свои неровные желтые, как прошлогодний рис, зубы. Как Лунчик заплакал тогда! Он до темноты бегал по степи, размазывал слезы и никак не мог убежать, избавиться от жуткого тумана одиночества и предательства, в одночасье сгрудившегося вокруг его маленькой головы. И все в мире отступало перед этим чувством — даже смерть! Смерти ведь, в сущности, боишься тогда, когда она тебе угрожает меньше всего — это Лунчик, участвуя в нескольких не слишком крупных военных вылазках, уже успел понять. Но тогда, в детстве, он быстро утешился, а теперь, теперь… У мальчишки, что ни говори, больше путей, а вот куда податься взрослому? Хотя, нет, Лунчик знает, куда идти. Он кинулся к палатке, надеясь найти там Бешеного Кота, и, о, чудо!, тот сам не спеша шел навстречу
— Бешеный Кот! — Лунчик забыл, что никто и никогда не называл так этого парня в лицо, но сейчас, из-за усталости и долгих слез, он даже не мог вспомнить его имени — ну и что из того, в конце концов? — Бешеный Кот, это правда! — слезы подступили к горлу Луна с новой силой.
Бешеный Кот осторожно взял Лунчика за косую челку и заглянул ему в лицо.
— Да что правда-то? Лун, ты весь опух от слез… Вот что… — Бешеный Кот отпустил Лунчиковы волосы, решительно сжал его локоть и потащил во двор, к умывальнику. — Иди, храбрец, умойся, а потом ты мне все расскажешь…
Лунчик, всхлипывая, послушно побрызгался водой. Бешеный Кот протянул ему чистый кусок холстины, заменявшей солдатам полотенца, легонько обнял за плечи и потащил к тому самому пустырю, на краю которого Лун услышал сегодня самые страшные слова в своей жизни. Взявшийся невесть откуда Дырка — в — Голове, проходя мимо них, завопил:
«— О, парочка голубков!», но тут же умолк от сильного толчка в плечо, которым наградил его Бешеный Кот.
Страница 81 из 118
