Покачаю

Иосиф постучал трижды, сотворил входную молитву и, не дождавшись «Аминь», нажал на скобу. Дверь подалась без звука — рассохшаяся, осевшая створка давно перестала держать тепло.

В келье пахло не ладаном и не гарным маслом. Пахло тяжело, приторно и душно — прелыми антоновскими яблоками, детской постелью и той особой больничной духотой, какая бывает в комнатах, где неделями не открывают окон.

Отец Сергий сидел на полу, в углу меж холодной беленой печью и сундуком. Ветхий подрясник распахнут на костлявой груди, босые ступни подогнуты — пальцы ног уже взялись синевой. На нижней губе темнела запекшаяся корка.

— Отче Сергий, — тихо позвал Иосиф, оставаясь у порога.

— Вчера к вечерне не вышли. И сегодня к полунощнице. Братия тревожится.

Сергий медленно поднял голову. Взгляд его не блуждал — напротив, глаза были сухими, чистыми и пугающе ясными.

— Не шуми, — сказал он. Голос звучал сипло, но мягко.

— Разбудишь.

Иосиф помедлил, перекрестился на образа — лампада перед Казанской давно погасла, закоптив лик до черноты, — и шагнул ближе. Сел на край низкой лавки.

— Вы не топили, отче. В келье пар изо рта. Давайте я принесу дров и горячего взвару с кухни.

— Не надо дров. И взвару не надо. Мне жарко.

Иосиф вгляделся в старика. Вблизи сладковатый запах исходил прямо от его дыхания — тонкий, чужой, аптечный дух глубокого, сухого голода. Сергий не ел много дней. На впалой груди, среди жестких седых волос, багровел продавленный след. Гайтана с крестом не было.

— Где крест, отче?

Сергий тронул впадину под ключицей. Уголки его губ дрогнули в кроткой, почти детской улыбке.

— Снял. Вчера еще снял. Серебро тяжелое, холодное. Кладешь на грудь — а оно прямо Ей на висок давит. Она плакать начинает. Ворочается, вздыхает. Я снял и за печь бросил. Зачем дитя морозить?

Холодный воздух кельи будто осел Иосифу на плечи. Он сжал пальцы в кармане, нащупывая узелки четок.

— Кому — Ей, отче Сергий?

— Маше, — просто ответил старик.

— Кому же еще.

Иосиф замер. Эту историю в обители знали все, хоть и не поминали вслух: много лет назад Сергий пришел в монастырь из тверской глуши после того, как за одну неделю от моровой горячки умерли жена и пятилетняя дочь. Пришел молчальником, за долгие годы поста высушил себя до состояния тени.

— Отче, — заговорил Иосиф, понижая голос до полушепота, каким говорят у постели умирающих.

— Машенька давно отошла ко Господу. Вы сами каждую субботу панихиду по ней правили.

— Не отошла, — кротко покачал головой Сергий.

— Оставили. Она все это время там была, в земле. В ящике сосновом. Темно, сыро, гвозди ржавые. А в прошлый вторник пришла. В самую метель, на повечерии. Стукнула сюда, — он легонько постучал костяшкой себя по темени, — говорит: «Папка, открой, там волки». Я впустил.

— Это морок, отче. Бесовское наваждение. Враг глумится над вашей скорбью, принимает обличье…

— Не глумится, — без тени раздражения перебил старик. Он смотрел на Иосифа с жалостью, как взрослый смотрит на неразумного ребенка.

— Бес гордость тешит. Бес поститься велит больше игумена или видения небесные кажет. А она ничего не просит. Только кашляет. Горячая вся, как уголек. Под сердцем свернулась калачиком и дышит. Я подрясник запахну — ей тепло. Я подышу — она согреется. Ежели я встану, пойду на правило — растрясу ее. Ей покой нужен.

— Отче, вы гибнете, — Иосиф подался вперед, чувствуя, как внутри растет глухой, бессильный страх.

— Это помрачение ума от неядения. Вы стынете, у вас ноги мертвые. Позвольте, я отца игумена позову. Помолимся, соборуем вас…

— Не смей, — впервые в голосе Сергия прорезалась твердость. Сухая, непреклонная.

— Игумен придет с кадилом. Станет кричать, кропить, крестом махать. Она испугается. Она чужих боится. Знаешь, как она умерла, Иосиф?

Иосиф молчал. В келье было слышно, как за крошечным оконцем шуршит по стеклу сухой декабрьский снег.

— Ночью умерла, — сказал Сергий, глядя в пространство между своими босыми коленями.

— Я трое суток у постели сидел, а под утро сморило. Уснул. Просыпаюсь — а в избе тихо. И первая мысль у меня была… знаешь какая? «Слава Тебе, Господи, наконец-то тихо». Не «Господи, помилуй», не «Господи, спаси». А просто — стало тихо, можно поспать.

Старик судорожно втянул носом морозный воздух. Запекшаяся кровь на губе треснула.

— Я тридцать лет эту тишину замаливал. Поклоны бил, Псалтирь наизусть до хрипоты твердил, святых отцов читал, пока глаза не вытекли. Думал — вымолю, простит Христос. А неделю назад понял: не прощения я искал. Я тишины этой треклятой боялся. А теперь она здесь. Ворочается. Хрипит. Ладошками изнутри в ребра упирается. И слава Богу. Пусть болит. Пусть задыхается. Я больше не усну, Иосиф. Я ее покачаю.

Сергий прижал обе ладони к худой грудине, сгорбился, пряча подбородок в ворот подрясника, и замер, уставившись в пол остекленевшим, блаженным взглядом.